Бабушка Роза какое-то время сидела с Франциской, сжав ее руку, словно хотела снова вдохнуть в нее силу. Она и мой тесть пытались увести меня, чтобы я мог поесть или поспать. Они обещали побыть с ней, но я не оставлял ее. Я только просил горячего чая, чтобы смочить горло и петь для нее дальше.
Я был убежден, что если отойду от нее хотя бы на миг, то потеряю навсегда. Тесть принес мне «жилет — бубновый король», который я надел, в надежде, что вся эта красота, которую она когда-то подарила мне, окажет на нее благотворное воздействие. Бенджамин взял меня за руку и прочел шепотом молитву, а потом вывел на ее лбу тайные надписи на иврите, чтобы защитить от болезни. Девочки приносили мне крепкий горький чай, заваренный бабушкой Розой, и вопросительно и испуганно смотрели на меня. Эстер пробралась в постель и легла со своей матерью, что-то нашептывая ей на ухо.
— Ты — мой единственный друг, добрый и верный друг, — говорил я Франциске, — и ты не можешь оставить меня.
Я был уверен, что моя преданность вернет ее обратно.
Но после рассвета я почувствовал, что ее рука дрогнула. Она перестала дышать. Пытаясь привести ее в чувство, я увидел, что вся простыня пропитана кровью. Я позвал Бенджамина, но было поздно.
Это был последний урок, который Франциска преподала мне: я, Джон Зарко Стюарт, не обладаю магическими способностями. Никакие песни о любви не способны победить смерть. Все самое важное неподвластно нам.
Возможно, она научила меня еще одному: если Бог существует, то Он является тем, что Бенджамин называл на иврите Эйн Соф — Господь бесконечного пространства, полностью отстраненный от наших забот, глухой к нашим молитвам.
Горе…
Вскоре мое горе стало дворцом, где всегда царил мрак. В моем распоряжении находились сотни залов отчаяния, и каждый из них был заполнен мыслями о том, что было и что могло бы быть. Все лето и осень 1822 года, а также большую часть следующего года я бродил по холодным каменным коридорам, взбирался на высокие лестницы, полировал статуи памяти. Первые, самые ужасные недели после утраты, я обвинял себя в том, что никогда не любил ее в достаточной мере. Дошло до того, что в своем безумии я заявлял девочкам об эгоизме их отца, хотя они и понятия не имели, что я имею в виду.
Иногда я перечитывал любовное послание Хоакима к Лусии, которое выпало из «Лисьих басен», когда мне было семь лет, и мне хотелось написать Франциске все, что я чувствовал к ней.
Мои волосы стали растрепаны, я перестал бриться. Я страстно желал снова почувствовать ее прикосновение. Смотря в зеркало, я не понимал, как такой опустошенный человек будет жить дальше.
Я жалел о том, что нарисовал так мало портретов Франциски. Иногда я даже не мог вспомнить форму ее глаз и очертания тонких рук. Мне казалось, что я сойду с ума от мысли, что никогда больше не зароюсь лицом в ее волосы.
Луна Оливейра, сеньора Беатрис и другие соседи выражали свои соболезнования, приносили нам хлеб и суп. Бабушка Роза и много других женщин, с которыми я не был знаком, сидели с девочками у нашего камина и нашептывали им о трудностях материнства, предупреждая о супружеских обязанностях и о лживости мужчин, а также жаловались, что потеряли во время родов свою красоту. Незнакомые люди почистили нашу трубу и починили сторожевую вышку. В мою лавку приходили евреи, скрывающие свое происхождение, и рассказывали мне о Елеонской горе.
Примерно за год я сделал все то, чего ожидали от меня. Я создал столько кружек, ваз и кувшинов, что ими можно было заполонить воды Дуэро. Я смешивал глазурь со своей завистью к тем, кто был счастлив.
Я заботился о дочерях как мог, следил за тем, чтобы они продолжали свои уроки.
Первое время Эстер отказывалась играть на скрипке и не вставала с кровати, пока я чуть ли не силой вытащил ее. Граса причиняла мне немало беспокойств своей ужасной бессонницей; несомненно, она унаследовала этот недуг от отца. Иногда она была настолько раздражена, что набрасывалась на свою сестру и на меня.
Я делал все возможное, чтобы проявить понимание и утешить их обеих. Каждый день я проводил с ними много времени, но иногда боялся, что мне не хватает искренности, чтобы хоть как-то помочь им. Я начал понимать, почему мать отдалилась от меня после смерти Полуночника и отца. Мы были во многом похожи друг на друга, и долгое время мне просто не хотелось ни о чем говорить; ни одна тема не привлекала моего внимания… и даже, как мне ни больно это признавать, — несчастье моих дочерей.