Какое-то время Бенджамин сидел с нами и болтал о пустяках с девочками, которые приготовили нам рабанаду. Когда мы наелись до отвала, они пожелали гостю спокойной ночи и отправились спать, поскольку я хотел поговорить с Бенджамином о вещах, которые им было лучше не слышать.
Прежде чем отослать девочек, он попросил их посидеть спокойно, а потом нажал кончиками пальцев на закрытые глаза, чтобы они увидели цветные точки, которые всегда появляются в таком случае. Доступ к этому тайному миру всегда вызывал у них восторг.
— Теперь мы объединили наше внутреннее видение, — сказал он им. — Ни вы, ни ваш отец уже не сможете скрыться от меня! — При этом он обнажил зубы и прорычал; этот трюк он перенял у Полуночника.
Когда они скрылись на лестнице, я сообщил ему, что получил письмо от старого друга.
— От кого, мой мальчик.
— От Виолетты, от девочки, дядя которой… дядя которой так дурно обошелся с ней.
— Я хорошо помню, как мы все тогда за нее молились. Где она сейчас?
— После всех перипетий она оказалась в Нью-Йорке. Она пишет, что жила также и в Лондоне.
— Не плачьте об умершем и не жалейте о нем; но горько плачьте об отходящем в плен, ибо он уже не возвратится и не увидит родной страны своей.
— Это из Исаии? — предположил я.
— Из Иеремии, — ответил он, качая головой.
— В любом случае, ни у Иеремии, ни у кого другого нет причин жалеть Виолетту. Она пишет, что счастлива. Она даже приглашает меня облицевать панели в ее доме. У меня создалось впечатление, что она разбогатела.
— Ты поедешь к ней?
— Это ужасно далеко. — Я пожал плечами и встал, чтобы взять трубку и кисет с каминной полки. — К тому же возвращение к прошлому не принесет ничего хорошего.
— Виргиния ведь не очень далеко от Нью-Йорка, как ты думаешь? — спросил он.
Окутанный клубами дыма, я засмеялся и сказал:
— Боюсь, что расстался с профессором Раймундо задолго до того, как освоил географию Америки.
Погрузившись в давние воспоминания, он посмотрел вдаль и добавил:
— Бог мой… а ведь Полуночник… после стольких лет… — Он вздохнул и покачал головой. — Вот было бы здорово найти его, правда мой мальчик?
Думая, что Бенджамин слишком устал и заговаривается, я ответил:
— Наш дорогой Полуночник умер уже семнадцать лет назад. Единственное место, где мы можем найти его, — это во сне.
— Умер? А может, и нет, Джон. Впрочем… что я говорю?
Старый аптекарь вскочил на ноги.
— Дорогой мальчик, прости старика за его бессвязные мысли. Лучше жить с вором, чем с безумцем.
Но его неестественный отказ от своих же слов убедил меня, что он что-то скрывает.
— Кажется, вам не дает покоя какая-то тайна. Скажите мне, что вы имели в виду! — воскликнул я горячо.
— Нет, нет, я ничего не имел в виду. — Он призвал в спасители Экклезиаста и добавил: — Не торопись языком твоим… Прости меня!
— Бенджамин, сейчас не время для цитирования Торы. Ведь вы скоро уйдете. Скажите мне, что вы знаете о Виргинии и Полуночнике. Скажите мне сейчас же!
— Джон… — Он опустился на стул и обхватил руками голову. — Дома у меня есть несколько писем, которые мне бы хотелось передать тебе. Прости меня за то, что я скрывал их от тебя, но такова была последняя воля твоего отца.
Я вскочил на ноги.
— Вы были с моим отцом, когда он умер?!
Он грустно поднял глаза.
— Мы все были с Джеймсом, когда он умирал.
— Я не понимаю. Пожалуйста, Бенджамин, говорите прямо.
— Мы прочитаем письма, и все станет понятно. Иди со мной, — сказал он решительно.
— Но мы заколотили ваш дом.
— Принеси молоток. И не забудь взять свечу. Дело не терпит отлагательства.
Я знал, что девочки еще не спят, и потому поспешно поднялся по лестнице и сообщил им, что мы с Бенджамином ненадолго уходим по делам.
Мы сорвали доски с окон его дома. Оказавшись внутри, мы вытащили из запертого железного ларца в подвале восемь писем, все на имя Джеймса Стюарта. Они были перевязаны белой ленточкой, пожелтевшей от старости.
— Вручая тебе эти письма, я очищаю свою совесть, — сказал он. — Они тяготили меня годами. Мой мальчик, велика тяжесть устных тайн, но бремя письменных тайн еще тяжелее.
Держа письма, которые читал мой дорогой отец, я почувствовал его присутствие и испытал такую острую и глубокую боль, что испугался потерять сознание, если не подавлю в себе эти чувства.