Мой друг встал, сложив большой и указательный пальцы, изображая жадный клюв.
— Птица вытянула шею так сильно, как только смогла. Но едва она ухватила самую верхнюю сливу, — Полуночник пощелкал клювом, сложенным из пальцев, — Богомол собрался с силами, залез к ней под крыло и украл все соты, кроме последних.
— С тех пор, Джон, Страус перестал летать, боясь, что потеряет свои последние соты. А мужчины и женщины, как ты знаешь, едят мед, который поддерживает наши силы во время любых невзгод.
— Но что стало с Богомолом, когда он отдал все силы? Он умер?
Глаза африканца радостно засияли.
— Нет, Джон, он не умер. Потому что луна, оплакивавшая его, пролила на него свои слезы из нежного света, он слизал их со своих губ и выздоровел. Он проглотил частичку вечной луны, и потому больше никогда не болел.
Полуночник подмигнул, давая знать, что рассказ его окончен, и с довольным видом задымил трубкой.
— Но что ты хотел этим сказать? — спросил я.
Он поцеловал меня в лоб.
— Чем бы Богомол и я ни занимались в далекой пустыне, это не помешает нам прийти к тебе и выкрасть для тебя любое сокровище, если оно понадобится тебе.
За три дня до отъезда отца и Полуночника в Англию на рассвете меня разбудил странный шум. Сначала я подумал, что это скулит Фанни. Накинув на плечи одеяло, я спустился в гостиную. Там, у погасшего камина, согнувшись в своем кресле, судорожно рыдал отец. Я попятился назад, чтобы не смущать его, но он позвал меня.
Свеча осветила его глаза, такие несчастные, будто он только что получил какое-то ужасное известие. Может быть, умерла тетя Фиона, — подумал я.
Ища моей руки, он потянулся ко мне, и я бросился в его объятия. Его горе было безграничным.
— Папа, что случилось? — спросил я.
— Это все сон, — прошептал он. — Я был один в пустом доме. Ни тепла… Ни света… Твоя мать умерла, а тебя не было — я не знал, где ты. Я был совсем один в темноте. И остался бы там навсегда.
— Я здесь, — сказал я, обхватив его за плечи, — и я тебя не брошу.
Вытирая глаза, он ответил:
— Ты очень добрый. И теперь со мной все будет хорошо. Это был просто кошмар. Иди спать. Извини, что напугал тебя.
— Я провожу тебя в твою комнату. Позволь мне помочь тебе. Ведь ты помогал мне, когда я был маленьким мальчиком.
— Нет, нет. Я лучше останусь здесь. Не хочу будить твою мать.
— Тогда я останусь с тобой.
— Да, посиди со мной. Приятно чувствовать, что ты рядом.
Он прикрыл дрожащие веки, и его дыхание стало спокойнее. Он потрепал меня по волосам и начал нашептывать сказку об эльфе, влюбившемся в русалку, но вскоре уснул, так и не закончив ее. Дрожа от холода, я подождал, пока не убедился, что он крепко спит, а потом поднялся наверх. И мне казалось, что я попал в какой-то чужой мир, где плакал мой отец, обреченный на вечное одиночество.
Мы никогда больше не говорили об этом кошмаре.
В день отъезда я проводил отца и Полуночника до пристани. Мама была слишком расстроена, и не пошла с нами, оставшись в своей комнате.
В голубом небе сияло солнце, освещая новый мост через реку, соединивший Порту на северном берегу с Вила-Новада-Гайа на южном.
— Город растет, — сказал папа. — Совсем как мой сын.
Он ласково улыбнулся мне, и мы обнялись, как мне кажется, в последний раз ощущая себя настоящими и верными друзьями. Он велел мне во всем слушаться мать, потому что, хотя я и выше ее на несколько дюймов, но по здравому смыслу и интуиции еще сильно уступаю ей.
Он обещал вернуться к Рождеству.
Потом я горячо обнял Полуночника; он широко улыбнулся и сказал, что по возвращении расскажет мне о том, как Богомол женил Сернобыка на птице Медовнице. Вероятно, этим он намекнул на возникший у меня интерес к девушкам.
— Иди не спеша, — предостерег он меня, и мы расцеловались в обе щеки.
— Ты тоже, — ответил я.
Мы махали друг другу, даже когда они зашли на палубу. Мы с Полуночником кричали друг другу разные глупости про Фанни, лишь бы сдержать более глубокие чувства. Потом, когда корабль начал поднимать якорь, мы запели нашу любимую песню «Туман с росой»:
Я, холостяк, живу один И торгую в лавке сукном. За красоткой я ухаживать стал И ошибся в жизни в этом одном. Я ухаживал все лето за ней, И ухаживал зимой, И много-много раз Я обнимал ее, Закрывая от тумана с росой.До сих пор помню, как пел эту песенку с Полуночником на пристани… После этого ни разу я не исполнял ее, пока не родились мои дочери. И даже тогда всякий раз я слышал, как африканец подпевает мне.