Мама согласилась с ним, и папа обнял меня. Я попытался оттолкнуть его, но он крепко держал меня и поцеловал в щеку.
— Ради бога, дорогой, брейся получше, — пожаловался он. — Щетина еще осталась. А то девушки не будут тебя любить.
Прежде чем отпустить меня, он сурово посмотрел на меня, возможно, подумав, что я выгляжу уже совсем как взрослый.
— Пожалуйста сынок, будь терпелив, — сказал он, словно бы оправдываясь. — Мы ведь расстаемся ненадолго.
Он засунул руку в карман и вытащил свои золотые часы с перламутровым циферблатом. Цепочка выглядела так, словно принадлежала ведьме, которая держала на ней жабу.
— Поноси их пока вместо меня — сказал он, протягивая мне часы. — Я скоро заберу их назад.
Затем, словно бы смутившись от этого жеста, он заложил руки за спину и стал смотреть в окно.
Я с благодарностью принял его дар, но это еще больше встревожило меня. Я рассчитывал на то, что мать поможет мне уговорить отца поехать с нами, но она была настолько погружена в себя, что не сказала ни слова.
Остаток дня я провел в мрачном настроении. После ужина я зашел проститься к оливковым сестрам, которые решили остаться в городе, поскольку не хотели бросать свою коллекцию без присмотра.
— Возвращайся поскорее, Джон, а то мы никогда не покажем тебе оставшиеся картины Гойи! — предупредила Луна.
Вместе с отцом я также посетил Бенджамина. Два его сына уже покинули город, но сам он решил остаться.
— Услуги аптекаря незаменимы после битвы, — сказал он, — потому я совершенно уверен, что французы не причинят мне никакого вреда.
Мать навестила бабушку Розу, чтобы сообщить ей, что отец выделил ей место в нашем экипаже, но дом уже был заколочен досками. Соседи сказали, что она уехала в Авейру вместе со своими сыновьями.
Мы все отправились спать, но нам так и не удалось заснуть этой ночью; мы должны были встать уже в два часа. Когда папа заглянул в комнату, чтобы разбудить меня, я спросил:
— Ты точно решил, что не поедешь с нами. Я очень волнуюсь, только об этом и думаю.
— Нет, я не хочу, чтобы другие мужчины и дальше сражались вместо меня. Португалия стала моим домом. Я уже не так молод, чтобы возвратиться в Англию или в Шотландию.
— Но, папа ты ведь еще не старик.
— Мне уже пятьдесят лет, Джон. — Он пожал мне руку. — Ты даже и представить себе не можешь, как я устал.
— Мы все устали, папа. Ты слишком много работаешь, и все время волнуешься. Мы могли бы поехать в Англию и на время остановиться у тети Фионы. Я смогу найти там работу, а ты будешь сидеть у нашего камина и читать. Я буду содержать всю семью.
— Это великодушное предложение, сынок, и в другое время я бы принял его, но я слишком стар, чтобы что-то менять в своей жизни. Ты поймешь это, когда доживешь до моих лет.
— Но ты обещаешь, что присоединишься к нам в верховьях реки?
— Джон, жизнь непредсказуема. При всем желании я не могу дать тебе такого обещания.
— Я не оставлю тебя, пока ты не поклянешься присоединиться к нам.
— Ну, хорошо, я обещаю, что нагоню тебя и мать в верховьях реки.
Он сказал это слишком сухо, и я не мог поверить ему. Но я не сказал больше ни слова. Он пылко расцеловал меня, затем хлопнул в ладони и сказал:
— А теперь вставай и одевайся! Через пятнадцать минут отъезжаем. В экипаже вы найдете еду, и даже чай. Я сказал, что если там не будет чая, мой сын превратится в шотландское озерное чудище — в злобного водяного!
Я попрощался с Фанни и Зеброй, которые остались с отцом, поскольку для них не нашлось места в экипажах. Я крепко обнял их и сказал, чтобы они заботились об отце. Фанни вскочила и повисла на моих плечах, так же, как она делала это много лет назад в канун дня святого Иоанна. Сквозь слезы я велел им не лаять, даже если они услышат солдат. Они ответили тем, что просто облизали меня с ног до головы. Сердце мое разрывалось, когда я расставался с ними.
Мать, отец и я поспешно вышли из дома в холодную и ветреную ночь. Я нес свой мушкет, а отец — пистолет. Он начал что-то тихо напевать. Я подхватил песню, и мы держались за руки, когда шли по городу.
Мать ничего не говорила, хотя украдкой она посматривала на папу, как мне казалось, с неприятным удивлением. Вероятно, она заметила, что мы с отцом пытались примириться последние несколько недель. Мне кажется, что она одобряла этот шаг с моей стороны, но сама не желала его делать.
Затем папа запел песню, которую я не знал. Я неплохо разбирался в мелодиях, и позже я записал ее нотами и послал копию в музыкальный магазин «Хилис Мьюзик-шоп» в Лондоне. В ответном письме мне сообщили, что эта песня называется «Нам суждена с тобой разлука», а написал ее композитор, живший в эпоху королевы Елизаветы, Джон Даунлэнд. Рискну предположить, что мама хорошо знала мотив этой песни, и папа пел для нее, в последний раз прося у нее прощения. Слова, наверное, хорошо выражали его чувства и надежды на будущее:
Нам суждена с тобой разлука, И сердцу хочется рыдать, Что счастье наше стало мукой И доли лучшей нам не ждать. Там вдалеке, в стране чужой Мне горе суждено испить до дна, Мечтая о любви былой И думая, что ты сейчас одна Хоть взором нежным, одиноким Ты радость у меня навек забрала. Но даже смерть мечом жестоким Не оборвет ту нить, что нас связала.