Сколько прошло времени — не знаю. Косули, не подозревая о присутствии человека, спокойно обкусывали ветки на деревьях. Внезапно они разом повернули головы в мою сторону. Возможно, легкий ветер донес до них подозрительный запах, предупреждавший об опасности.
Секунду-другую косули стояли не двигаясь. Потом, словно по молчаливому уговору, все они разом повернулись к лесу, легкими скачками пересекли поляну и мгновенно скрылись среди деревьев.
НОЧНОЙ ГОСТЬ
Последний выстрел я сделал по кряковому селезню, когда наступали сумерки. Он упал в густую траву, и пришлось потратить немало времени, чтобы найти его. Стало ясно, что охота на сегодня кончена.
Тонкая полоска угасающей зари еще слабо отражалась в чистой воде озера. Из-за дальних кустов выкатилась полная луна, протянув серебряную дорожку вдоль плеса. Было совсем тихо, только изредка откуда-то доносились неясные звуки: то ли трактор урчал в борозде, то ли пыхтела застрявшая в грязи трехтонка.
Закинув за плечо двустволку, я зашагал к лесу.
Через час я сидел возле костра, подбрасывая в огонь сухие ветки, и следил за тем, как в чайнике закипала вода. На траве лежало семь сбитых селезней.
Коротка майская ночь. Близилось то время, когда, как говорят, заря с зарей сходится. Напившись чаю и выкурив папиросу, я подбросил в костер дров и, укрывшись плащом, решил немного вздремнуть. В этот момент совсем близко послышался треск ломаемых веток и чей-то голос произнес:
— Вот занесла нелегкая…
Приподнявшись, я стал всматриваться в ту сторону, откуда доносился шум. Внезапно прямо перед костром выросла высокая фигура человека. Незнакомец достал из кармана платок и вытер им сначала вспотевшее лицо, потом шею. После этого он сказал:
— Здравствуй, охотник!
Я ответил на приветствие, пригласил незнакомца к костру.
— У меня чай остался, будете пить?
— Не откажусь, — улыбнулся гость, — признаться, с обеда не пил и не ел. Все некогда.
Подкинув в костер сухих веток, мы начали пить чай. Спать уже не хотелось, и я обрадовался случайному гостю. Теперь я хорошо рассмотрел его. Это был рослый парень лет двадцати двух — двадцати трех с курчавыми темными волосами и крупными чертами лица. Большие выразительные глаза смотрели задумчиво в одну точку. Одет он был в простые, но крепкие сапоги, брюки военного покроя и новенькую, но уже запачканную мазутом телогрейку.
Разговорились. Гость поинтересовался, кто я, откуда и как попал в эти места. В свою очередь, и я задал ему те же вопросы. Отвечал он охотно, веселый огонек заискрился в его больших глазах.
— Из совхоза имени Горького. Прошлой весной целину поднимать приехал. Раньше жил в Челябинске. Работал на трубопрокатном заводе.
— Бывал на этом заводе. Вы кем работали?
— Слесарем по ремонту оборудования. А теперь вот стал трактористом. Не думал, что придется землю пахать. Когда заявление в райком комсомола подавал, просил, чтобы куда-нибудь в МТС, в мастерские. А пришлось сесть на трактор. И, представьте, получается не хуже, чем у других. Правда, в первые дни неудобно себя чувствовал, боялся даже… Ну, а потом ничего, привык. Да у нас тут все так.
Я невольно улыбнулся простому, без прикрас, рассказу гостя. О трудном и почетном деле он говорил, как о чем-то обычном и само собой разумеющемся.
— Сев-то, наверное, уже заканчиваете?
Мой собеседник немного смутился.
— Стараемся. Время сейчас горячее. Каждый час дорог. И редко удается вот этим заняться, — он мотнул головой в сторону лежащего на земле ружья. — Люблю охоту. Я ведь только что с трактора. Другие отдыхать пошли, а я за ружье да и к озеру. Часа четыре посплю и довольно. Утреннюю зорьку на озере проведу, а потом снова на машину. Хорошо себя после этого чувствуешь: бодро, весело. Вот только побриться времени не выберу… Девчата надо мной смеются. Потому, говорят, тебе и уток легко стрелять, что зарос ты весь, как старый пень. Маскировка хорошая… Острый язык у наших девчат.