— Вот не ожидал встретить вас здесь, — заговорил я, подходя к ним. — Так вы и есть Василий Любимцев?
— Я самый.
— А мне о вас директор совхоза вчера рассказывал. Рекомендовал написать о вашей работе в газету.
— Не надо писать. Хвалить меня, по совести говоря, не за что. Вот и дядя Егор, бригадир наш, то же скажет, — он кивнул на своего соседа. — Только что разнос учинил… И правильно, за дело. Я, признаться, из-за этой самой охоты другие дела запустил.
Сидевший рядом сухощавый мужчина хлопнул Любимцева по широкой спине и, подмигнув мне, сказал:
— Скромничает. Написать о нем в газету можно: лучший тракторист совхоза, всем пример. А охотой увлекается — так что же здесь плохого? Только все надо в меру. Ну, да раз понял свою ошибку, значит, исправит. Правда, Василий?
Я вспомнил стаю улетавших кряковых, не состоявшуюся утром охоту и подумал: «Исправит».
В АПРЕЛЕ
Тихое апрельское утро. Только что поднялось солнце, окрасив половину неба в нежно-розовые тона. Белые пушистые облака длинной вереницей тянутся к югу. Воздух недвижим, все вокруг как-то особенно спокойно и торжественно. Вот раздалась звонкая трель дрозда, ему отозвался веселым щебетаньем зяблик, задорно тенькнула большая синица. Все пернатое население на разные лады славило рождение дня.
Прекрасен лес в минуты раннего весеннего утра. Пышнокронные вековые сосны спорят высотой с темно-зелеными елями, красавицы-березы вольно раскинули свои ветви, а земля под ними кое-где уже покрылась первыми ростками молодой травы.
Налетевший порыв ветра чуть шевельнул верхушки самых высоких деревьев, и потревоженные сосны что-то шепнули друг другу. На лесной вырубке забормотали краснобровые тетерева, и, словно в ответ им, из глубины леса разлилась гордая и сильная песня токующего глухаря.
Где-то прозвучал одиночный выстрел. Оборвалась глухариная песня. На секунду смолкли все остальные пернатые певцы, а потом зазвенели, защебетали снова, еще сильнее, еще радостнее.
…Тонкая полоска сизоватого дыма от ружейного выстрела медленно тянулась вверх, цепляясь за ветки деревьев. Леонид Павлович Бурцев поднял убитого глухаря, полюбовался на брачный наряд птицы и, аккуратно расправив перья, положил ее в сетку.
Неподалеку опять заиграл глухарь. Леонид Павлович посмотрел на часы. Стрелки показывали шесть. В девять часов нужно быть на работе, а до города километров двадцать. Хорошо, если попадется попутная машина, ну, а не будет машины — ждут неприятности. Охотник огорченно вздохнул и, перекинув ружье на плечо, торопливо зашагал по тропинке.
Бурцеву посчастливилось. Грузовая машина, на которой везли из соседнего колхоза молоко на базар, доставила его почти к самому дому. Через полтора часа он, как всегда, чисто выбритый, приветливый, сидел за своим массивным письменным столом и просматривал поступившие документы.
Комната, где занимался Бурцев, была почти вся заставлена столами и шкафами. Деловой день начинался с привычного треска двух пишущих машинок, шелеста бумаг и телефонных звонков. Высокая, худощавая женщина громко щелкала костяшками счетов. За стеклянной перегородкой, как потревоженный улей, гудели клиенты.
Леонид Павлович отложил в сторону папку с документами, достал папиросы и закурил. Столы, шкафы, худощавая бухгалтерша, посетители за перегородкой — все отодвинулось и поплыло. Забыв об окружающем, Бурцев вспоминал глухариную охоту. Как хорошо сейчас там, в лесу, где воздух чист и свеж, где звенят немолкнущие песни птиц… Как хорошо после удачного выстрела посидеть на пеньке или поваленном бурей дереве, закурить папиросу, в воспоминаниях еще раз пережить все до мелочей или просто слушать чудесный шепот леса…
Голос сослуживца вернул Леонида Павловича к действительности. Он пробормотал какое-то извинение и снова открыл папку с документами.
«Это решено, — думал он, делая пометки на бумагах, — сегодня же пойду к директору и попрошу неделю в счет очередного отпуска».
— Что вы написали! — сердито проговорил сослуживец. — Они просят двадцать килограммов краски, а вы выписываете две тонны гвоздей.
— Виноват, Виталий Владимирович, замечтался, — Бурцев извиняюще улыбнулся, перечеркнул надпись и сделал новую. — На охоте сегодня был, спал мало.
— За утками ездили?
— Нет. Глухарей на току скрадывал. Одного мошника удалось взять. Приходите вечером с Марьей Ивановной, угощу.
— Спасибо, только мы сегодня идем в оперу.
«Чудак, — подумал Бурцев, — кроме театра и кино, он нигде не бывает. Послушал бы хоть раз, как поет глухарь, забыл бы о своих любимцах-тенорах. А впрочем, кому что».