Полюбовавшись собакой, я посылал ее вперед, а сам держал наготове ружье. Взлетал дупель или бекас и после выстрела падал в траву. Бездомный быстро находил птицу, приносил и вежливо подавал мне.
Охотился с Бездомным я три сезона. Солнечным июньским днем я услышал тревожную весть: фашистские самолеты бомбили советские города, расстреливали из пулеметов мирных жителей.
Через три дня я должен был уехать на фронт. Бездомный словно чувствовал приближение разлуки. Собака вдруг сделалась скучной, ходила за мной по пятам и при каждом удобном случае старалась лизнуть руку. Если я садился, Бездомный клал свою голову мне на колено и немигающим взглядом смотрел в глаза. Я вздыхал и говорил:
— Так-то, братец. Отохотились. Вот прогоним врагов, тогда снова станем бродить по лесам и болотам.
В день отъезда я погулял немного с Бездомным по улице, потом покормил его любимой чайной колбасой, дал большой кусок сахару и, пока он ел, вышел в сопровождении родных из дому. Перехитрить собаку мне не удалось. На перроне, среди огромной массы людей, Бездомный разыскал меня. Как он сумел убежать из дому — для меня так и осталось тайной. Собака с визгом кинулась к вагону. Кто-то из родных схватил ее за ошейник, оттащил в сторону. Жалобный визг Бездомного заглушил свисток паровоза и перестук вагонных колес. Долго еще перед моими глазами стояла эта картина, и часто вспоминалась умная, кроткая морда собаки.
Я вернулся через пять лет, когда над рейхстагом уже развевалось победное советское знамя, а Япония капитулировала. Бездомного я не застал: новый хозяин уехал с ним в другой город.
ЗА КОСАЧАМИ
(Охотничья сценка)
Морозная ночь. Ярко поблескивают звезды. Тонкий серп месяца скатился к западу и повис над верхушками деревьев дальнего леса. По дороге движутся сани. Лошадь бежит неторопливой рысцой, фыркает, от нее идет пар. В санях сидит возница и двое охотников. Одеты они тепло: в шубы, валенки, меховые шапки и рукавицы, а поверх всего — медвежьи дохи. Здесь же, в санях уложены тетеревиные чучела, ружья, рюкзаки с провизией.
Охотники покуривают и тихо разговаривают.
— А знаете, Иван Кузьмич, — говорит Перепелкин, счетовод колхоза «Светлый путь», — вот так же однажды я ехал на охоту. Мороз был чертовский, градусов на пятьдесят…
— Ну-у? — изумляется Иван Кузьмич Зубов, работник областного управления сельского хозяйства, и плотнее кутается в доху. — На пятьдесят?
— Ей-ей, — уверяет Николай Тимофеевич, — крепкий морозец стоял. Приехали мы в лес, чучела расставили и началось… Эх, и охота была удачная! Тогда я наколотил полсотни чернышей.
— Ну? — снова удивился Иван Кузьмич. — Неужели полсотни?
— Да, да, с полсотни, а может, и больше, я не считал. И верите — одни петухи. Самок я вообще не бью». Полсотни великолепных, жирных косачей. Вот это была охота!
Зубов пробует выразить не то удивление, не то сомнение, но счетовод не дает ему вымолвить слова и продолжает:
— Сегодня, Иван Кузьмич, я уступаю вам лучшее место и честь первого выстрела. И не, отказывайтесь, нет, нет, и не благодарите. Я много охотился на своем веку, моя страсть удовлетворена. А вы, вы еще не видели настоящей охоты.
— Позвольте, — вежливо возражает Иван Кузьмич, — я занимаюсь охотой лет двадцать и, право…
— А я — пятьдесят! — перебивает собеседник. — Э… э… то есть не пятьдесят, а тридцать, но что там ни говорите, я буду настаивать, чтобы вы заняли лучшее место. Иначе вы меня просто обидите. Я делаю это из уважения к вам и в знак нашей дружбы. А мне ладно где-нибудь и похуже.
— Да зачем же, мы оба можем найти хорошие места.
— Не-ет. В лесу двух мест хороших не бывает. Обязательно одно похуже.
Разговор продолжается в том же духе. Семен, возница, молчит, слушает, ухмыляясь.
Сани въезжают в лес и скоро останавливаются на большой поляне. Зубов и Перепелкин вылезают из саней, разминают отекшие от долгого сидения ноги, хлопают рукавицами, чтобы согреть озябшие руки.
Поляну обступили хмурые сосны вперемежку с елями. Справа поднимается группа стройных берез. Семен вырубает высокие шесты, насаживает на них тетеревиные чучела и затем, приставляет, к березам. В стороне едва виден замаскированный скрад. Семен берет другие чучела, идет в противоположный конец поляны, где много молодого березника, и там устанавливает их. Потом он уводит подальше в лес лошадь, выпрягает и задает ей сено.
Близится рассвет.
Николай Тимофеевич, поговорив с Семеном, возвращается к Ивану Кузьмичу.