Скоро косачи замолкли, тишина установилась в лесу. Старик вернулся в избу. Маленькая чистая комната показалась ему тесной, он не мог больше сидеть в этих надоевших четырех стенах. Да и как усидишь дома, если пришла весна — лучшая пора в жизни леса и всех его обитателей, если краснобровые лесные петухи слетаются на свои токовища, чтобы померяться в бою силами друг с другом. А там, в глубине леса, у мохового болота, на ветках самых высоких сосен по утрам поют глухари…
Никанор снял с гвоздя укрытую чехлом двустволку — подарок Александра. Ружье — тульской работы, штучное, с богатой гравировкой. Правда, старик предпочел бы свою старенькую шомполку, но после того, как она побывала в лапах медведицы, от нее остались только покалеченные стволы.
Дорогое ружье было густо смазано маслом. Лесничий достал тряпки, шомпол и, не торопясь, начал чистить двустволку. За этим занятием его и застала Василиса, вошедшая с полным подойником молока. Она подозрительно посмотрела на мужа, но ничего не сказала и начала разливать по кринкам молоко.
Но когда старый лесничий достал блестящие гильзы, Василиса не вытерпела.
— Чтой-то, смотрю, ненужным делом занялся.
— Это почему? — спросил Никанор и низко наклонился над банкой с порохом, словно увидел там что-то необыкновенно интересное.
— Уж не на охоту ли собрался?
— Угу!
— Да ты что — сдурел?! — Василиса звякнула подойником и грозно посмотрела на мужа.
Никанор всегда побаивался жены, но сегодня какое-то непонятное спокойствие придало ему смелости. Он отодвинул банку с порохом и спокойно встретил грозный взгляд Василисы. А та продолжала:
— Посмотрите на него! Только с постели поднялся, ветром качает, а туда же, на охоту. Не смеши людей, старый.
— А пусть смеются, кому охота. Умные смеяться не будут, а дураки — не в счет.
— Ну погоди, ты у меня подуришь. Вот приедет Петр, посмотрю, что тогда скажешь, — пригрозила старуха.
— Он завтра к вечеру вернется, — возразил Никанор, — а я поутру пойду.
Василиса только посмотрела на мужа и, не найдя, что ответить, вышла из избы, громко хлопнув дверью. Никанор вздрогнул, но продолжал свое дело. Когда патроны были заряжены, он достал котомку, уложил в нее кое-что из харчей. Василиса скоро вернулась остывшая, но все еще сердитая. Поставила на стол самовар, чашки, сахар, свежий душистый хлеб, молоко.
Никанор пил крепкий чай из блюдца, держа его на купеческий манер, в растопыренных пальцах левой руки, сдувал пар, хрустел сахаром. За чаем разговора об охоте не было. Потом Василиса забралась на печь, долго охала и ворочалась там. Не спалось и Никанору. За время болезни он отвык рано вставать и теперь боялся проспать. Старик часто поднимался, заглядывал на окно: не брезжит ли? Один раз показалось, что на дворе заржала лошадь, и он не на шутку струхнул. Что если вернулся Петр? Сын, конечно, не пустит его в лес. Но тревога оказалась ложной, просто померещилось старику.
Потом Никанор задремал. Проснулся, когда еще стояла ночь и слабо мерцали звезды. Лесничий знал, что до утра уже недалеко. Стараясь не шуметь, чтобы не разбудить жену, и не зажигая света, Никанор стал собираться, нащупывая в потемках приготовленные с вечера вещи. Одевшись, старик присел на лавку. Взято, как будто, все, но появилось непонятное ощущение: чего-то, вроде, не хватало. Чего? Сколько лесничий не припоминал, так и не мог вспомнить. Махнув рукой, направился к двери.
— Пошел? — вдруг спросила Василиса, и ее хриплый голос заставил Никанора остановиться.
— Пошел? — еще раз переспросила жена. — Ах, ты, старый…
Никанор живо открыл дверь и поскорее захлопнул ее, так и не услышав нелестного для себя слова. Сыроватый предутренний воздух обдал Никанора. В сумраке неба мерцали яркие звезды. В сарае возилась корова, позвякивая колокольчиком. Из курятника донесся крик петуха.
Притворив калитку, лесничий направился по знакомой дороге. До леса было рукой подать. Он выступал в темноте плотной неровной полосой. В верхушках деревьев прятался узкий серп месяца. Несмотря на боль в ноге, старик шел бодро, и сердце его наполняла радость. Пусть потом Петр и Василиса ругаются, а сейчас он счастлив.
Никанор шел к моховому болоту, туда, где еще с вечера собрались глухари. Столько раз он охотился там. Знал каждую тропку, знал, на какие деревья чаще всего садятся птицы. Ноги почувствовали мягкую моховую подстилку. До болота уже недалеко, а там и сосны, старые, как сам лесничий, и на них — глухари.