Некоторые из них были цвета мокрого асфальта, почти черные и ей вспомнились глаза такого же цвета. По позвоночнику прокатилась неприятная волна, оставляя за собой холодный, липкий след. У Владимира были необычно темные глаза. Сначала ей показалось, что черные или графитовые, но на самом деле темно-синие, и когда Дана смотрела прямо в них, трудно было различить переход между зрачком и радужкой. Казалось, что смотришь в бездну, которая собирается затянуть и сожрать... Владимир был мертв. Ненависть Даны постепенно угасла, оставив за собой какое-то неопределенное выцветшее чувство. И иногда она думала о нем. Ей не верилось, что такой сильный мужчина мог покончить с жизнью, попав в тюрьму. Это было ему не свойственно. Но жалость, наверное, было самым последним, что бы он хотел получить от омеги.
Камни скрывались в воде, на секунду поднимая брызги, но и они быстро исчезали, не оставляя следа. Свежий озерный бриз очищал мысли, и Дане казалось, что вода заживляют заново вскрытые раны, забирают все горестные видения прошлого, которые воскресли в годовщину ее похищения.
Была одна вещь, которая до сих пор мучила Дану. Хоть в этом не было ее прямой вины, но решение Дианы вернуться за ней привело к событиям, которые надолго сломали подругу. Она спасла Дану слишком дорогой ценой. Вспоминать омегу подавленной, смотрящей в одну точку, ни на что не реагирующей в больнице было слишком больно, как будто заживо снимать кожу. Хотя сейчас Диана выглядела счастливой... Диана простила Ивана. Альфу тоже изрядно потрепало, и он пожинал последствия своих ошибок, став другим человеком. Но Дана до сих пор относилась к нему настороженно, так как знал, что после таких глубоких травм все равно остаются отметины. И в душе Дианы, и в ее собственной они были. Как застарелые шрамы и переломы реагируют на смену погоды, так и душевные рубцы иногда ныли, принося с собой привкус горечи в, казалось бы, безоблачную жизнь.
Наверное, насилие над близким человеком и послужило импульсом к созданию центра, где омегам в первую очередь предоставляли психологическую и юридическую помощь. В том числе был жилой корпус для тех, кто проходил реабилитацию, и для жертв домашнего насилия, которые оказывались без жилья, преданные самыми близкими. Дана не могла повернуть время вспять и предотвратить случившееся с Дианой, как и не могла предотвратить аналогичные действия по отношению к сотням других омег в стране, проходящих через весь этот ужас ежедневно. Но она могла помочь им не сломаться и начать жизнь заново.
Она обещала Диане когда-то, что время все излечит, но получается, что соврала. Оно только сгладило самые острые воспоминания и придало сил оглядываться назад без боли и страха. Лечит любовь. Какой бы сильной Дана не пыталась казаться, тогда внутри нее тоже что-то надломилось. И на этот надтреснутый стержень как кольца на детскую пирамидку нанизывались забота и нежность Саши, объятия и поцелуи по утрам, тепло его тела, надежно поддерживая и защищая сердцевину. Дана прокрутила на безымянном пальце обручальное кольцо. Оно было простым и неброским, с маленькими инкрустированными камнями.
Помолвочное шокировало ее в свое время своей помпезностью. Омега почти не носила его, шутя, что ее скорее всего украдут ради этого кольца, чем из-за поднятой шумихи в СМИ и нескольких высокоставленных уродов, брошенных за решетку. Саша смеялся в ответ, шепча ей на ухо: «Тогда мне придется запереть в сейфе вас обоих». Дана всегда любовалась им в такие моменты, его светло- серые глаза теряли холодный блеск, в уголках глаз появлялись мелкие лучики морщинок, лицо полностью преображалось, когда он улыбался: становилось расслабленным и еще более красивым. Время шло, но все время находились причины, чтобы любить этого мужчину еще больше. Хотя она не могла понять, как это возможно? Куда еще больше, если и так тех чувств, которые вызывал в ней муж было настолько много, что им порой было тесно в ней? Дане так нравилось произносить про себя и вслух эти слова – «мой муж», гордиться им, радоваться, что она видит его таким, каким не видят другие: нежным и сексуальным, до сих пор видеть блеск в глазах...
Дана уже успела соскучиться и теперь жалела, что потратила время на дорогу сюда и вернется домой поздно, потеряет драгоценные часы, которые могла провести с Сашей и сыном. Ей не нужна была абсолютная свобода. Потому, что у нее появилось что-то намного важнее, которое компенсировало ей все пережитые невзгоды и временные ограничения в передвижениях, делая ее целостной и полноценной.
***
Уже стемнело. Дана подъехала к высоким кованым воротам, которые бесшумно сдвинулись в сторону, запуская байкера и ее сопровождающих на территорию. В глубине старого парка виднелись огни двухэтажного особняка. Ее родные были дома и ждали ее.