…Через два дня Домовой с утра занял огневую позицию на холме и, прячась в тени деревьев, утюжил взглядом в оптический прицел поместье синьора Наполитано. Домовой наведывался сюда вчера, побывал на соседнем холме, отстоящем от особняка Наполитано гораздо дальше, но в двадцатикратный бинокль отчетливо видел, как хозяин в восемь часов утра вышел на крыльцо, потом прогулялся в компании своих «карабинеров» по двору и уселся на открытой веранде пить кофе. Оставленный со вчерашнего вечера на наблюдательном пункте Лесоповал не зафиксировал внезапного отъезда хозяина, так что оставалось только дождаться его появления на крыльце…
Домовой прибыл сюда до рассвета и, заняв удобную позицию на вершине холма, откуда открывался прекрасный вид на двор перед особняком Наполитано, стал ждать. Семизарядная винтовка с отличной немецкой оптикой лежала рядом, готовая к бою.
Лежа в тени листвы, Домовой внезапно испытал странное чувство — не то что неуверенности, но какого-то сомнения, что ли… Он подумал, что если сейчас вдруг что-то пойдет не так, как запланировал Сержант и к чему он, Домовой, так долго мысленно готовился, то, возможно, все психическое напряжение этих дней, связанное с нетерпеливым ожиданием развязки долгой охоты на ублюдка итальяшку, выльется в жуткий мандраж, который потом трудно будет преодолеть. Сержант предупреждал его об этом — даже слово говорил: «перележка». Охотничий термин… Да, бляха-муха, если, не дай бог, сегодня сорвется… Но Домовой и думать не хотел об этом. Потому что все его мысли были заняты совсем другой заботой: сегодня он должен будет убить человека — впервые в своей жизни. Сержант предупреждал, как бывает непросто сделать первый смертельный выстрел. Но одно дело слушать инструктора, и совсем другое дело — самому испытывать это угнетающее ощущение себя в роли убийцы… Хотя уж кто-кто, а Наполитано натворил столько мерзостей, что такому подонку пустить пулю в лоб — считай, оказать большую милость…
В пять минут девятого Домовой увидел синьора Наполитано со свитой. Дон вышел из особняка, огляделся и направился обычным своим маршрутом. За ним потянулись трое ребят в черном. Когда Наполитано поравнялся с круглым фонтаном в центре двора, Домовой аккуратно навел перекрестье прицела на лысину крестного отца и спустил курок. Он отчетливо увидел, как дернулась круглая голова и, окрасившись красным, треснула… Домовой поспешно отвел глаз от окуляра: он не мог выдержать этого рвотного зрелища. '
А вечером того же дня Сержант, сидя в уличном кафе на виа Наполеоне, прочитал в «Джорнале», что сегодня утром в своем поместье был убит один из отцов сицилийской мафии Винченцо Наполитано. Смерть наступила от единственного выстрела в голову — причем пуля была выпущена с расстояния в триста метров. Полиция нашла даже место, откуда стрелял снайпер, но никаких следов обнаружено не было. В редакционном комментарии газеты делалось глубокомысленное предположение, что в Италии начинается очередной виток борьбы преступных кланов за влияние. Складывая газету, Сержант удовлетворенно хмыкнул. Газетчики правы: конечно, будут еще жертвы. Пора бы уже Сизому дать о себе весточку…
Сизый в это время находился в далеком Палермо и отслеживал передвижения синьора Марио Ринальди, еше одного вождя сицилийской мафии — не самого влиятельного его крыла, но в последнее время активно о себе заявлявшего. Дело в том, что клан дона Ринальди был тесно связан с немецкой мафией.
Марио был с виду самым «чистым» среди лидеров мафии — он никого не убивал, не насиловал, не подвергал пыткам. Но этот дипломированный детский хирург, причем небесталанный, занимался бизнесом настолько же доходным, насколько и отвратительным: он организовал в Италии подпольную сеть торговли внутренними органами младенцев, которых он оперировал и у которых, вводя в заблуждение безутешных родителей, тайно удалял почки, печень, костный мозг, чтобы переправлять их своим партнерам в Западной Европе. Однажды он попался, но каким-то образом ушел от судебной ответственности, хотя диплома и лицензии практикующего хирурга его лишили… Но Ринальди быстро нашел себе новое и не менее доходное дело: он занялся торговлей медицинским оборудованием и года через два сколотил крупнейшую в Италии, а потом и в Западной Европе корпорацию «Глобале медикале», по разветвленным каналам которой шла бойкая торговля не только одноразовыми шприцами и скальпелями, но и химическими наркотиками, подпольное производство которых Ринальди наладил в таких богом забытых уголках Европы, как Румыния, Албания и Македония. Именно Ринальди первым из европейских наркобаронов угадал перспективный коммерческий потенциал «молодежных» психотропов вроде экстази и буквально в считаные недели завалил розовыми таблетками дискотеки Рима, Милана и Сан-Ремо, а затем Мюнхена, Цюриха, Амстердама и Копенгагена… Тогда-то он и снюхался с немецкими наркоторговцами, открывшими ему дорогу на черный рынок Европы, от Польши до Испании, обрел определенную независимость от сицилийских донов, которые до поры до времени обеспечивали ему надежную крышу. Связь с немцами давала ему немалые преимущества в бизнесе, а главное, наполняла его чувством превосходства. В душе он даже самого дона Россетти, признанного лидера сицилийских семей, привык ставить ниже себя… Ощущение своей силы придало чертам его лица выражение снисходительного добродушия, которое лишь в редкие минуты, когда кто-либо не соглашался с ним или, хуже того, осмеливался перечить ему в чем-либо, сменялось гримасой бешенства, и тогда все понимали: дону Ринальди лучше ни в чем не возражать…