— Про церковь читаешь, а чертыхаешься! — упрекнул Руслан, сидевший за рулем.
— Я ни в Бога не верю, ни в черта, — напомнил Митя.
— Я, может быть, тоже, но не хвастаюсь этим.
— Я не хвастаюсь, я просто излагаю факты, — парировал Митя.
— Значит, по-твоему, Бога нет? — спросил Руслан, морща лоб.
— Бог, конечно, есть, — ответил на это Митя. — Другой вопрос, что людям он на самом деле до лампочки. Только единицы верят по-настоящему. Остальные — нет, иначе не вели бы себя так.
— Вот тут я с тобой согласен. Знаешь, когда я выбирался на природу… в лес или к озеру… то всегда поражался тому, какой свинюшник устраивают там люди. Как дети малые, честное слово. Вокруг себя гадят, будто так и надо. Так и живут. В обществе приличия соблюдают, а когда думают, что никто их не видит…
— О том и речь, — подхватил Митя. — С верой то же самое. Крашеных яичек на Пасху поел, разговелся, причастился — и все. Порядок! Угодил Всевышнему.
— Представляю, каково будет в старости вспомнить, сколько глупостей наделал, — вздохнул Руслан. — Вся жизнь псу под хвост.
— До старости не всякий дотянет, — «успокоил» друга Митя.
За разговорами не заметили, как дорожная колея обогнула небольшую рощу и нырнула в длинную плоскую низину, местами поросшую бесцветным тростником. Церковь как бы выплыла навстречу вместе со всеми своими остатками былого величия.
— Видать, помещик Стельмах большим грешником был, — сказал Руслан.
— Почему так думаешь? — удивился Митя.
— Настоящий собор отгрохал в такой глуши. Не от избытка же благочестия…
Несмотря на отсутствие куполов и крестов, сразу было видно, что впереди находится именно церковь, а не любое другое строение. Казалось, никто ее не строил, а она сама выросла на этом пригорке — настолько естественными были ее очертания. Башня колокольни сохранила островерхий каркас, напоминающий гигантский заточенный карандаш, устремленный в небо. Рядом высилось основное здание с обезглавленными верхушками. Сам собор был соединен с колокольней довольно высокой и длинной галереей. Вероятно, когда-то там размещалась трапезная, хотя современному и в придачу неискушенному человеку было трудно определить назначение всех этих церковных строений и пристроек.
Неведомо кем наезженная колея обминала пригорок, так что подниматься пришлось пешком. Сумки с деньгами захватили с собой, чтобы не бросать в машине посреди луга.
Тяжесть ноши заставила Митю вспомнить сложные перипетии обмена золота и драгоценных камней на денежные знаки. Можно сказать, им сильно повезло, что живы остались. Выручило нахальство, а может быть, везение, сопутствующее новичкам. К тому же друзья провернули сделки в столице, где затеряться было значительно легче, чем в своем городе. Потом, анализируя свой успех, они решили, что их приняли за гонцов какой-то сильной группировки, а потому не решились ограбить и убить сразу, а когда осознали свою ошибку, было уже поздно — друзья были далеко, увозя миллионы в обычном рейсовом автобусе, который никто не догадался остановить и обыскать.
Неприятности начались уже по возращении, когда Руслан неожиданно ушел в запой. Стремительно и неудержимо, как камень, брошенный в пропасть, он ушел на дно, и Мите пришлось приложить немало усилий, чтобы вернуть друга. Помогли не задушевные разговоры, не угрозы, не взывания к совести. Просто однажды Митя не выдержал и дал другу в морду.
Произошло это на четвертый или пятый день саморазрушения Руслана. Утром, мрачно игнорируя Митины увещевания, Руслан смотался в магазин и вернулся затаренный, похмелившийся, слегка отошедший. Но тем тяжелее было сознавать, что очень скоро это просветление пройдет и Руслан опять напьется до потери человеческого облика. Напьется мертвецки, так что временно умрет на своем диване перед телевизором, а на рассвете воскреснет лишь для того, чтобы потянуться за бутылкой или стаканом, в зависимости от того, что окажется ближе.
— Руслан, — начал Митя, зайдя в комнату друга, провонявшую табаком и перегаром.
— Четвертые сутки! Пылают станицы… — продекламировал Руслан и привычно спросил: — Будешь со мной? Бери стакан и — давай.
В глаза Мите он при этом не смотрел, потому что был занят наполнением своего стакана. Заросшее лицо стало неузнаваемым и приобрело неприятное выражение. Волосы, которые обычно тщательно зачесывались наверх и назад, торчали как попало, оголяя кожу черепа. Тот факт, что друг, оказывается, лысеет, причинил Мите почти физическую боль. На его глазах происходил быстрый и необратимый распад личности.