До появления гостей Лена занималась глажкой в трусах и лифчике. Так и сидела теперь в углу, трогая языком рассеченную губу.
— Сначала поговорим, тетя Лена, — весело сказал ей Шалман. — У тебя были два перца на белой иномарке. О чем базарили? Куда они от тебя подались?
Она затравленно смотрела на него и молчала.
— В несознанку решила поиграть, — понимающе кивнул Шалман. — Героиня, да? Так здесь не кино про войну. Все реально. Будет страшно и больно.
— Партизанка Зоя дала немцам стоя, — хихикнул Пушкин.
Рамзес порылся в выдвижных ящиках, нашел моток скотча, ножницы и склонился над жертвой.
— Не надо, — сказала она. — Я кричать не буду.
— А говорить? — спросили бандиты.
— Тоже нет.
— Тогда будем тебя того. Как у тебя с вокальными данными?
— Что? — не поняла Лена.
— На хор тебя запишем, га-га-га!
— Го-го-го!
— Гы-гы-гы!
Им было действительно весело, они не притворялись. Бандитам нравилось то, чем они занимались. Они не видели ничего низкого, мерзкого и извращенного в том, чтобы вчетвером изгаляться над беззащитной девчушкой со сбитой коленкой, разбитой губой и большими испуганными глазами. Их не останавливала ее детская угловатость, это дешевое бельишко и отчаянная попытка храбриться.
Удав схватил ее за уши и заставил встать с крашеных половиц, с чмоканьем отлипших от ее кожи.
— В койку пойдем, — решил он, бросив взгляд в дверной проем спальни с развернутым раздвижным зеркалом на комоде, застеленном ажурным покрывалом. Такие же ажурные гардины висели на окошке над кроватью с никелированными шариками и горкой перьевых подушек.
— Обломишься, Удав, — предупредил опытный Рамзес. — Там перина и сетка до пола. Неудобно.
— Был удав, стал паук, — нашелся Пушкин, — в сетке, без штанов и брюк.
— Вот сюда ее клади. — Шалман показал на диванчик в углу под сломанными ходиками и целым иконостасом портретов дальних и близких родственников. Была там и цветная фотография самой Лены, еще девятилетней или что-то около того, в школьной форме, с обручем, надетым на голову на манер короны. Маленькая принцесса, придумывавшая себе сказки со счастливым концом. Уже успевшая узнать и понять, что представляет собой человеческая жизнь.
— Они вернутся, — сказала Лена, которую толкнули к дивану.
Сколько книг было на нем перечитано, сколько фильмов пересмотрено, сколько дум передумано!.. И вот всему этому пришел конец. У Лены забирали не только позднее детство, но и саму жизнь. Ей хотелось плакать, но она не плакала, а смотрела на своих врагов абсолютно сухими глазами.
— Фраера твои вернутся? — уточнил Удав.
— Да, — подтвердила Лена. — Вернутся и убьют вас всех. Они такие.
— Ах ты!.. — Пушкин, растерявший всю свою веселость, замахнулся. Но Шалман поймал его за запястье.
— Погоди, брат. Видишь, девочку трясет? Давай пожалеем малышку.
— Это можно, — рассудительно согласился Рамзес, еще никогда никого не жалевший. — Пусть скажет, где ее кореша, и мы уйдем.
— Еще и забашляем, — посулил Удав, сахарно улыбаясь. — Дать тебе денег, тетя Лена?
От его опытного взгляда не ускользнуло то, как пленница покосилась на сумку под вешалкой с нагромождением верхней одежды, начиная от болониевых курток и заканчивая облезлыми шубами. Два быстрых шага туда, два обратно, и вот уже вся компания заглядывает в раскрытую сумку и норовит сунуть туда руку, чтобы пощупать, поворошить, подержать пачки денег, наваленные внутри.
— Бли-и-и-ин! — восхищались бандиты. — Вот оно, бабло воровское! Еще кусок общака нашли. Где остальное?
Опомнившись, Шалман поискал глазами Лену, чтобы спросить у нее, но обнаружил, что ее нет на месте. Воспользовавшись общим замешательством, она выскользнула из дома и, скорее всего, сумела бы удрать, если бы не Ваня Грозный, перехвативший ее на крыльце.
— Пить захотелось, сил нет, — объяснил он свой уход с поста. — Подхожу, а тут на тебе! Голенастая попалась. Ни тебе сисек, ни булок пухлых…
— Сойдет и так, — успокоили его. — Возвращайся на стрему, Грозный.
Но он уже вытянул шею, заглядывая в сумку.
— О! Надыбали, да? Без меня делить решили?
— Тут никто ничего не делит, — успокоил его Рамзес. — Тут все общее, воровское.
Пока они говорили, Лена сделала еще одну попытку прошмыгнуть к двери. Ей поставили подножку, вытряхнули из лифчика, трусишек, надавали оглушительных затрещин и швырнули на диван.
— Я первый кочан грею, — объявил Удав, нервно расстегивая джинсы. — Вся кровь от мозжечка отлила. Не могу-у!