— Люди много чего говорят. Быть может, они запуганы. Нет, не «быть может». Люди живут в страхе. А когда страшно, стараешься найти, чем себя защитить. А если не знаешь, почему страшно, стараешься найти, от чего себя защищать. Но найти стараешься что-то такое, с чем можешь сладить. Разумеется, легче всего свалить на дьявола вину за свои неудачи и беды. Но ведь дьявола не сожжешь, его не переборешь. Вот люди и сжигают того, кого могут сжечь, и борются с тем, с чем могут сладить.
— Нет, Ханс, я ничего не понял. Ты говоришь слишком сложно, по-взрослому, а я же все-таки еще мальчишка. Объясни мне как-нибудь попонятнее.
— Ты хоть еще и мальчишка, но ты уже это на себе испытал. Когда увезли твою мать и когда ты увидел, как ее допрашивают, тебе же очень хотелось вступиться за нее. Ведь верно?
Эсбен был так захвачен разговором, что вместо ответа только кивнул. Солнце зашло, и белый сумрак летней ночи потихоньку обволакивал стволы деревьев. Над лугами разнесся прощальный крик крачки, глухой и жалобный, и последние угольки в костре догорели и погасли.
— Так почему же ты за нее не вступился?
— Ну, потому что… их же было так много, и они были гораздо сильнее. Я их просто боялся.
— Вот-вот. А если бы ты был достаточно силен, ты бы непременно захотел напасть на них и расправиться с ними. Когда я тебя подобрал и узнал, откуда ты бежишь, у меня возникло точно такое же желание. Во всех нас, должно быть, сидит охотник за ведьмами… Ну ладно, пошли-ка в дом. Ночью лучше всего спать, а завтра ты расскажешь, что было дальше.
В хижине было темно. Душистый, пряный воздух обдал мальчика и его взрослого друга ласковым теплом.
— Ханс, но… где же я буду спать? Кровать-то у тебя всего одна.
— Ничего, ляжем с тобою вместе. Если люди могут разговаривать друг с другом и поддерживать друг друга, так уж спать-то друг возле друга они и подавно могут.
И они улеглись на одну кровать и укрылись овечьими шкурами. Через распахнутую дверь в хижину вливалась летняя ночь, и кругом были тишина и покой.
Даже печальная крачка успокоилась и затихла.
Глава 5
На следующее утро они поднялись очень рано. Трава блестела от росы, и по паутине, висевшей меж ветвями деревьев, были рассыпаны жемчужные росинки. Все вокруг было исполнено мира, и Эсбен невольно проникся уверенностью, что никому на свете неведомо об их с Хансом уединенной жизни в этой хижине на склоне холма.
Однако еще до того, как солнце высушило капельки росы на траве и на паутине, он убедился в том, что Ханс и его хижина известны людям. Ханс как раз показывал ему, как он коптит гигантского лосося, когда с тропинки у подножия холма послышались шаги. Одновременно донеслось покашливание, словно человек хотел предупредить их о своем приближении.
Оба они поспешили к хижине и вскоре увидели молодого парня, который взбирался вверх по откосу, направляясь прямо к ним. В правой руке он нес тряпичный узелок — концы тряпицы были связаны вместе, так что получилась вроде как сумка, а внутри что-то лежало.
Левая рука парня, ничем не занятая, бессильно висела. Она была, казалось, как-то странно вывернута, и он все время ее оберегал, стараясь не задеть за ветки деревьев, росших сбоку от тропинки.
Дойдя до прогалины перед хижиной, парень остановился напротив Ханса:
— День добрый, Ханс. Опять у меня незадача с этой рукой, сам видишь. Помоги уж мне, пожалуйста.
— Добрый день, Хенрик. Заходи в дом и садись, посиди. С вывихнутой рукой такой путь отмахать нелегко. Хотя с тобой это столько раз случалось, что ты, может, уже привык?
Ханс улыбнулся, а Хенрик, не отвечая, прошел впереди него в хижину Заметно было, что он здесь раньше бывал.
Он осторожно положил узелок на стол и уселся на скамью.
— Я для тебя яичек прихватил. Вон, в узелке. У хозяина взял, в его усадьбе, но это его коняга виновата, что я себе руку вывернул, так что, я думаю, мне простительно, я же их не для себя своровал.
Ханса, судя по всему, мало беспокоило, откуда взялись яйца, а парень, похоже, тоже не слишком мучился угрызениями совести. Он сидел и смотрел на Эсбена, пока Ханс закатывал рукава своего балахона.
— Я гляжу, у тебя помощник появился, — сказал наконец парень, обернувшись к Хансу.
— А ты лучше позабудь, что видел его здесь, — спокойно сказал Ханс. — Это никого не касается, и знать этого никому не нужно. Ну, давай снимай свою рубаху, будем чинить тебе сустав.
Хенрик неловко возился с застежкой, ему трудно было справиться одной рукой, и Ханс стал помогать ему стягивать рубаху. Парень стонал от боли, когда задевал чемнибудь вывихнутую руку, но в конце концов освободился от рубахи и стал перед Хансом, обнаженный до пояса.