Глянь в зеркало, чтоб, наконец, увидеть: (3)
пора лица удвоить отраженье —
жизнь обновить, природу не обидеть
и женщине дать право на рожденье.
Кто столь горда, что плугу твоему
дать целину вспахать не согласится?
И кто столь глуп, что нравится ему
быть продолженью своему гробницей?
Ты — зеркало родителей своих.
В дни их весны они такими были.
Ведь дети — окна, чтобы ты сквозь них
себя увидел без морщин и брылей.
Хоть век живи: не принесешь плода —
уйдешь, чтоб быть забытым навсегда.
«Unthrifty loveliness why dost thou spend, (4)…»
Unthrifty loveliness why dost thou spend, (4)
Upon thy self thy beauty’s legacy?
Nature’s bequest gives nothing but doth lend,
And being frank she lends to those are free:
Then beauteous niggard why dost thou abuse,
The bounteous largess given thee to give?
Profitless usurer why dost thou use
So great a sum of sums yet canst not live?
For having traffic with thy self alone,
Thou of thy self thy sweet self dost deceive,
Then how when nature calls thee to be gone,
What acceptable audit canst thou leave?
Thy unused beauty must be tombed with thee,
Which used lives th’ executor to be.
«Что ж ты транжиришь на себя, как мот, (4)…»
Что ж ты транжиришь на себя, как мот, (4)
фамильное наследство красоты?
Природа ведь не в дар — взаймы дает
для щедрых, а не скряг, таких, как ты.
Зачем же, сев на денежный мешок,
ты, милый жмот, голодный держишь пост
и не вернешь врученное в залог?
Ты — ростовщик, что дать скупится в рост!
Когда же жизнь, на эту сделку прав
тебя лишив, на выход пригласит,
что ты, себя до нитки обобрав,
представишь на последний аудит?
А красота сойдет во гроб с тобой —
несбывшийся душеприказчик твой.
«Lo! in the orient when the gracious light (7)…»
Lo! in the orient when the gracious light (7)
Lifts up his burning head, each under eye
Doth homage to his new-appearing sight,
Serving with looks his sacred majesty;
And having climbed the steep-up heavenly hill,
Resembling strong youth in his middle age,
Yet mortal looks adore his beauty still,
Attending on his golden pilgrimage:
But when from highmost pitch, with weary car,
Like feeble age, he reeleth from the day,
The eyes, ’fore duteous, now converted are
From his low tract, and look another way:
So thou, thyself outgoing in thy noon
Unlooked on diest unless thou get a son.
«Едва Восток нам явит на заре (7)…»
Едва Восток нам явит на заре (7)
светила огнеликую главу,
глянь: взоры все устремлены горе́ —
воздать хвалу его сиятельству.
Когда ж, вершину одолев, в зенит
оно взойдет как муж в расцвете сил,
любого красота его пленит,
чтоб каждый глаз маршрут крутой следил.
Когда ж, таща разбитый свой рыдван,
оно плетется старцем на закат,
кто прежде был восторгом обуян,
разочарованно отводит взгляд.
Угаснешь, сына не родив, и ты —
забытый всеми светоч красоты.
«Music to hear, why hear’st thou music sadly? (8)…»
Music to hear, why hear’st thou music sadly? (8)
Sweets with sweets war not, joy delights in joy:
Why lov’st thou that which thou receiv’st not gladly,
Or else receiv’st with pleasure thine annoy?
If the true concord of well-tuned sounds,
By unions married, do offend thine ear,
They do but sweetly chide thee, who confounds
In singleness the parts that thou shouldst bear.
Mark how one string, sweet husband to another,
Strikes each in each by mutual ordering;
Resembling sire and child and happy mother,
Who, all in one, one pleasing note do sing:
Whose speechless song being many, seeming one,
Sings this to thee: «Thou single wilt prove none.»
«Сам — музыка, зачем так грустно внемлешь (8)…»
Сам — музыка, зачем так грустно внемлешь (8)
той музыке, что радостью полна,
и понапрасну тешишь слух свой тем лишь,
что душу полнит горечью до дна.
Гармонию любви и совершенство
союза душ ты слышишь как упрек,
ведь сводит к диссонансу отщепенство
ту музыку, где лад сложиться мог.
Подобно струнам, в ладе и согласье
живет семья — отец, дитя и мать
и дружным трио песнь поет о счастье,
что и без слов ты должен понимать.
А для тебя мораль сей песни в том,
что будешь жить один — умрешь нулем.