«In faith I do not love thee with mine eyes, (141)…»
In faith I do not love thee with mine eyes, (141)
For they in thee a thousand errors note,
But ’tis my heart that loves what they despise,
Who in despite of view is pleased to dote.
Nor are mine cars with thy tongue’s tune delighted,
Nor tender feeling to base touches prone,
Nor taste, nor smell, desire to be invited
To any sensual feast with thee alone:
But my five wits, nor my five senses can
Dissuade one foolish heart from serving thee,
Who leaves unswayed the likeness of a man,
Thy proud heart’s slave and vassal wretch to be:
Only my plague thus far I count my gain,
That she that makes me sin, awards me pain.
«Нет, не глазами я люблю тебя (141) …»
Нет, не глазами я люблю тебя (141) —
они в тебе изъянов видят тьму —
а сердцем, что боготворит, любя,
все, что противно взгляду моему;
не кожей — гадки мне твои касанья —
и не ушами — твой язык так груб!
Не радуешь ни вкус, ни обонянье,
и пресный плоти пир с тобой не люб.
Но ни пять чувств, ни пять ума даров
над глупым сердцем не имеют власть.
Тень жалкая мужчины, я готов
к твоим ногам, как верный раб, припасть.
Чума любви мила чертой одной —
плачу за грех той, что ему виной.
«Two loves I have of comfort and despair, (144)…»
Two loves I have of comfort and despair, (144)
Which like two spirits do suggest me still,
The better angel is a man right fair:
The worser spirit a woman coloured ill.
To win me soon to hell my female evil,
Tempteth my better angel from my side,
And would corrupt my saint to be a deviclass="underline"
Wooing his purity with her foul pride.
And whether that my angel be turned fiend,
Suspect I may, yet not directly tell,
But being both from me both to each friend,
I guess one angel in another’s hell.
Yet this shall I ne’er know but live in doubt,
Till my bad angel fire my good one out.
«Две страсти, две любви есть у меня (144) …»
Две страсти, две любви есть у меня (144) —
мучение мое и утешенье:
он — светлый ангел, воплощенье дня,
она — злой демон, ночи воплощенье.
Чтоб в гроб она меня скорей свела,
переманить его к себе ей надо,
а ей неймется сделать духа зла
из ангела, врата разверзнув ада.
Свершилось ли, пока не знаю я,
паденья непотребное деянье —
ведь за моей спиной они — друзья,
и, о, как манит адское зиянье!
Я не узнаю, одолел ли бес,
пока и ангел ей не надоест.
«Those lips that Love’s own hand did make, (145)…»
Those lips that Love’s own hand did make, (145)
Breathed forth the sound that said «I hate’,
To me that languished for her sake:
But when she saw my woeful state,
Straight in her heart did mercy come,
Chiding that tongue that ever sweet,
Was used in giving gentle doom:
And taught it thus anew to greet:
«I hate’ she altered with an end,
That followed it as gentle day,
Doth follow night who like a fiend
From heaven to hell is flown away.
«I hate’, from hate away she threw,
And saved my life saying «not you’.
«С губ, что Венерой созданы (145)…»
С губ, что Венерой созданы (145)
самой, сорвалось «ненавижу»,
хоть, право, я иной вины,
кроме любви своей, не вижу.
Но встретив взгляд мой скорбный, вмиг
она на милость гнев сменила
и прикусила свой язык
(которым прежде мне сулила
блаженство), чтоб сменилась днем
ночь, улетучившись, как бес,
уместным словом, что огнем,
в ад низвергаемый с небес,
и жизнь мне, чуть не загубя,
спасла, добавив: «не тебя».
«Poor soul the centre of my sinful earth, (146)…»
Poor soul the centre of my sinful earth, (146)
My sinful earth these rebel powers array,
Why dost thou pine within and suffer dearth
Painting thy outward walls so costly gay?
Why so large cost having so short a lease,
Dost thou upon thy fading mansion spend?
Shall worms inheritors of this excess
Eat up thy charge? is this thy body’s end?
Then soul live thou upon thy servant’s loss,
And let that pine to aggravate thy store;
Buy terms divine in selling hours of dross;
Within be fed, without be rich no more,
So shall thou feed on death, that feeds on men,
And death once dead, there’s no more dying then.