Охота за древом

Без них, обрастая коростой,
стать может культура сплошной
игрою жестокою взрослой
по правилам зоны блатной.

Но, может, у предков безличен
инстинкт этот был, как у рыб,
и был он к малькам безразличен,
наш вид, до недавней поры?

Условны морали основы,
и нечего душу томить,
и легче родить было новых,
чем этих, чумазых, отмыть.

Отсев шел в процентах, и снова
бах-трах! и рожали подряд.
Детей, вон, сменили Иову,
а он оклемался и рад!

Во время, наверное, о́но
и мать что кукушка была!
Вон, та — на суде Соломона
ребенка другой отдала.

Детей, верно, меньше любили —
обратно количеству их.
…Но нет утешенья Рахили,
что плачет о детях своих…

(В наш век, правда, в обществе стала
забота о детях расти,
но это все — мир капитала:
с тем миром нам не по пути.

Особый наш путь. И родимых
сироток, приютскую голь,
мы ценим и не отдадим их
во вражьих объятий юдоль.

Осу́ждена нашим народом
и думой клеймлена навек
поганого Запада мода
на детушек наших калек.

Детей — наши фьючерсы — все мы,
встав в строй, не дадим отнимать!
Но я отклонился от темы,
чуть вспомнилась родина-мать).

Мир скроен не с детского сада,
и нюни к чему разводить?
Но лирою к детям бы надо
чувств добрых побольше будить.

Мне скажет сосед-культуролог:
«Ты эти кунштюки забудь!
Сам знаешь, извилист и долог
прогресса культурного путь.

У каждой науки свой метод,
и в область специальную лезть
с профанным подходом, как этот,
тебе, брат, не делает честь».

Напомнит про школы и стили,
про смену и связь парадигм
(ну, что-то и мы проходили,
хоть это давно позади).

Интертекстуальность отметит,
к большим отошлет именам.
«А смерть, там, любовь или дети,
так это, прости уж, не к нам.

И жизнью поверить культуру
нельзя — там другой алгоритм,
а тот, кто не верит в структуру,
пусть пламенем синим горит.

И дискурс твой контрпродуктивен,
пусть даже как творческий ход».
О Боже, зачем мне противен
родимый научный подход?

Когда ты на собственной шкуре
проверишь, что жизни — в обрез,
к вояжам, науке, культуре
слабеет былой интерес.

Любви разнополой терзанья
(с другой я, пардон, не знаком)
уходят — приходит сознанье,
что главное в чем-то другом.

Становятся брачные узы
у многих с годами, увы,
привычкой, рутиной, обузой
и тянутся из головы.

И только одно остается —
смех детский и жалобный плач.
От них только сердце забьется,
а горечь былых неудач

и мелких удач эйфория
уйдут вместе с пеной страстей.
И жизнь удалась бы, умри я
без страха за судьбы детей.

(июль-август 2008, Бронкс)