У нас в компании вначале машин не было, и мы с удовольствием пользовались его услугами. Хорошо помню эти поездки: в зеркальце видны внимательные голубые глаза Виктора, а когда он на секунду поворачивал голову, показывалась гладкая розовая щека, седые виски, квадратный подбородок — принадлежность мужественного лица, — однако под ним прятался другой, маленький, круглый. Перед ветровым стеклом, на фоне бегущей под колеса серой ленты асфальта, неизменная замурзанная кепка Померанцева. В нашей компании уверяли, будто она служит для мытья кузова перед въездом в город, из нее же доливают в двигатель масло; больше того, если машина забуксует, хозяин кидает кепку под колеса вновь и вновь, пока не выберется; и был случай — при ночной аварии знаменитый головной убор, пропитанный бензином, послужил отличным факелом.
Померанцев был шофер-первооткрыватель. Первая машина — «Мерседес-Бенц» — появилась у него с незапамятных лет, когда автомобили вообще были редкостью. Он с нежностью вспоминал ту первобытную телегу. Здорово знает современные машины, но относится к ним как к той, первой. Считает, например, что заводится двигатель или не заводится — это вроде как от бога. Никогда не отвечает на вопрос о времени приезда: «Машина — не лошадь», или: «Это вам не пешком». Тут он на уровне бородатого пращура, отправлявшегося в путь, уповая на благосклонность родовых идолов. Заправляет он машину не заранее, а укомплектовав полностью пассажирами; бесконечно заезжает по попутным делам, считая, что, если вы сели в машину, должны быть счастливы, так как попадете куда нужно все равно раньше, чем на трамвае, поезде и прочих устарелых видах передвижения. Получается это не всегда. Любимые привычки: высадить пассажира на повороте за полкилометра от дома, заставить на глазах у вашей спутницы помогать демонтировать колесо или мыть кузов.
Теперь у всех его друзей завелись машины, и каждый хочет угостить своей. Виктор соглашается на это неохотно и, уж если поедет, любого водителя считает своим учеником, садится рядом и орет на него, как одесская базарная торговка. При всем том добрее и милее его нет человека на свете. Виктор нежно любил кошек, собак и женщин. Мужчин — избирательно, и они ему отвечали тем же. Он был совершенно неумолим к любой халтуре в науке, сам был великолепным, чрезвычайно эрудированным ученым, с глубоким знанием фундаментальных наук — математики и физики. Ему приходилось давать самые жесткие отзывы — правда, всегда по делу и нелицеприятные — соискателям всяческих степеней и наград.
Что касается его любви к животным — трогательно было наблюдать, как он стеснялся согнать кота, если тот раскинулся и спит на его стуле, или ударить собаку, даже когда она этого вполне заслуживала. В результате все его охотничьи собаки были отчаянно распущенны и с ними было даже нам, его друзьям-соохотникам, трудновато. Они не приходили на свисток, не знали своего места. Можете себе представить, например, такую картину: после дня работы в болоте мокрый и грязный до ушей любимец Померанцева выжлец Пиф врывается в избу лесника, где мы остановились, и с ходу прыгает на ослепительное покрывало кровати хозяйки.
На речке Кересть. 1965 г.
Мы устремлялись на призывный клич Виктора и определяли след.
Виктор Владимирович любил всяческое мастерство и старался его достигнуть. Помнится, он лазал в теплую топку котла, чтобы посмотреть, как делается ремонт прогоревшего свода, и сам принимал в этом участие. Познакомившись с нашей компанией, он понял, что перед ним охотники опытные, особого толка, строгой этики, и безоговорочно присоединился. И здесь он проходил ускоренное обучение. Он постиг тайны глухариного тока, научился подстаивать зверя на гону, разыскивать тетеревиные выводки и стрелять из-под собаки юрких бекасов. Единственное, чего он так и не постиг (и я до сих пор не могу понять почему), — это определение следов на снегу, то, что в нашей компании было азбукой и высоко ценилось. К примеру, там, где мало было зайцев, мы, стараясь помочь гончим, ходили, искали следы. Тот, кто найдет след-малик, должен был оповестить криком или трубой. И вот частенько раздавался призывный клич Виктора, мы устремлялись к нему — и определяли след… белки. Это бывало настолько часто, что беличий след мы стали называть МПЗ — малый померанцевский зайчик. Досады большой тут не было, только веселый смех.