Спросил:
— Померанцев из Москвы?
— Нет, из Ленинграда.
— Зачем он приезжал?
— Он — инженер. Ну, скажу… — тут рассказчик замялся, — про это болтать не надо. У него здесь взрывная топка!
— Зачем это?
— Ну, ты знаешь, с Америкой у нас как. С ним и Неверовский приезжал, тоже из Ленинграда.
— А он что?
— Тоже по этому делу, но тот — мужик серьезный. Утром рано, в столовой, официантка подходит — он ей одно слово: «Мое!» Та уже знает, тащит двести грамм и кружку пива. Неверовский водку выпьет разом, воздух выдохнет — так сделает: ху! — рукавом утрется, пивом запьет, ничем не закусит, идет на производство.
Я не стал опровергать. Знал, что с точки зрения местных жителей умение выпить всегда считалось основным признаком мужской доблести.
Вскоре после нашего знакомства у Померанцева появилась гончая — щенок англо-русской породы Пышма. Кличка ей была дана в память о том времени, когда Виктор помощником машиниста работал на Урале и забирал в свой паровоз воду на станции у этой живописной речки. Выжловочка быстро принялась работать и оказалась весьма талантливой: верно держала зайца, так что впору нашим, уже опытным гончим, а было у нас в компании два смычка.
Очень любил ее Виктор. Однажды не мог поехать на охоту, предложил нам с Романовым взять Пышму в лес. Привез ее ко мне с вечера. Поехали мы со смычком гончих на станцию Еглино — это километров восемьдесят от Ленинграда. Зима была не очень морозная, но снежная. В первый же день после прекрасного гона наших собачек волки догнали и убили Пышму. Она была общей любимицей. В подавленном настроении я входил в дом к Виктору. Как сообщить ему ужасную новость?
Пышма погибла. Мы поклялись отомстить.
В самый разгар зимы большой компанией отправились на охоту за волками. До этого шла большая подготовительная работа. Виктор спроектировал и заказал в мастерских Политехнического института катушки для флагов. Опыта в этом деле не было, получились они очень громоздкими: станины, алюминиевые боковые диски, зубчатая передача, ручки — в общем, тяжело и сложновато. Шнур и кумач доставал я. Три километра флагов шили семьи охотников.
В морозные дни мы поехали в наши любимые и привычные Домовичи, мороз там оказался еще крепче: все дни около сорока градусов. Трудно дышалось и бегалось на лыжах — и все равно было хорошо.
Все члены нашей бригады с вечера получали задание и кроки — карандашные планы местности, куда надо идти. По утрам расходились от дома по радиусам примерно на десять километров и должны были возможно скорее вернуться, доложить «штабу» о всех замеченных следах. Двое из нас — я с зятем Борисом — составляли бригаду «отравителей». Мы уходили за озеро, подальше от жилья и деревенских собак, и там на волчьих тропах, известных нам с прошлого года, намораживали на кустики сальные шарики с ядом.
Однако нашей отравой волки не прельщались, следов обнаружить не удавалось, морозы не спадали, усиливались. Тем ярче запомнились вечера; изба уже прогрелась, только у порога и в одном углу сохранился иней. Мы сидим у топящейся печи, фантазируем на тему об ужине (а Модест Калинин уже чистит своим ножичком картошку), обсуждаем завтрашние дела — «при температуре ниже семидесяти градусов выход отменяется». С подъемом принимается мой рассказ, подкрепленный «вещественными доказательствами». Я из леса завернул в магазин соседней деревни, он оказался закрытым. Из всех изб слышались голоса и нестройное пение. Оказалось, что все «счастье» в инструкции, по которой в неотапливаемых магазинах водка в мороз ниже сорока пяти градусов должна погибнуть и быть списанной. Местное радио объявило желанный предел, и деревня гуляла на казенный счет. Продавщица в своем доме, не подымаясь с места, указала мне на полный ящик — бери сколько хочешь.
Виктор, хоть и просил меня купить водку, ни в коей мере не был пьяницей, но выпить любил, и — что самое удивительное — никто из нас не видел его в глупом состоянии: выпив, он мог разговаривать на самую серьезную тему, даже оперировать математическими формулами и, к сожалению (или к счастью), водить машину.