Витя общителен, словоохотлив, рассказывает, как нынче на берлоге убил медведицу.
Урванцев поинтересовался:
— С кем ходили? Много народу было?
— Один. Ей-богу, один! Чуть все дело не сорвалось. Видишь, собаку у меня машиной задавили — хорошая была лайка Сигнал! Он мне берлогу и нашел, еще живой тогда. Облаял. Определил точно. Большая выскеть, к ней две ломаные сосенки приваливши, как домик. Ладно. Снегу накутило довольно, решил взять — тут сало просили и в зачет договора. Пошел…
— Одному опасно, взяли бы кого еще.
— Зачем? Жену взять — не помощь, охотника — делиться надо. В подсумке шесть патронов, пулевые, две картечи. Ладно. Снег рохлый, без корки, неглубокий — шагать тихо. Подобрался ну вот так, — Виктор показал рукой в угол комнаты, — вижу шерсть, только не понять, как лежит: ко мне мордой или ж…ой? Да ладно! Прицелился — тик! — осечка.
— Как же мвжно с такими патронами на медведя? — не выдержал Урванцев.
— Не в патронах дело — пружины слабые, пистон больше по второму разу сыграет. Ладно. Тихонько взвел обратно курок — хлесь! Как она выскочит, мимо меня, рядом, на уход! Тут успел дать с левого, там пружина посильнее, правда, почти в зад. Осмотрел — на снегу кровь, порядочно. Иду потихоньку, немного времени прошло, она, сдурела, что ли, встречь бежит — может, драться? Стал за сосну… — тут Витя, вспоминая, заволновался, округлил глаза и понизил голос: — Идет на меня, нет, мимо, снег хватает, отвернула. Далековато уже два раза стрелял, с первого опять отказ был. Попал не попал — бегу следом. Чувствую, догоняю; погорячился — далеконько еще было — два раза картечью отвесил. Только ходу ей прибавил, патроны все… Ладно, тут нескладеха вышла. Слышу, кто-то идет. Гляжу — Ванька Вешкинский, с ружьем. Подошел, говорит — все понял, давай вместе. Я ему — ничего, мол, не надо: зверь уже бит. Постояли, покурили. Я пошел следом, Ванька за мной.
Идем. Поглядываем, с обеих сторон кровь, слева черная. Километр, другой. Два раза ложилась, видать — услышит и пойдет. Часок шли, смотрю — впереди в елках темнеется. Подходим — елушки молодые, непроглядные, не понять, что и как. Она, конечно, однако наружу только босая лапа. Ванька мне: «Давай, стрелю?» Я ему: «Ни в коем разе, не смей, он — готовый». Кумекаю — дать добить, тогда делись, — на… это мне нужно. Он говорит: «Готовый — так ложи в сумку». Сердится, вредина. А как взять? Ладно, я ружье положил наземь и, не торопясь, по-пластунски, ближе подполз, вижу — лапа задняя. Это лучше. Ближе, ближе. А! Мать дорогая! Лапу рукой тронул. Все тихо, не шевелится. Дошел. Готовый! Вот так!
— Черт-те что! — возмутился Николай Николаевич. — Да раненый медведь должен был тебе башку оторвать! И за что?
Витю срочно позвала хозяйка, он вышел.
Елизавета Ивановна сказала:
— На Севере везде такие люди отчаянные. Вы знаете, он мог так поступить не только чтоб не делить добычу — это само собой; а по бесшабашности, лихости.
Николай Николаевич задумался, начал как бы в раздумье, закончил с большой убежденностью:
— Смелость надо расценивать, отвечая не на вопрос «почему?», а на вопрос «для чего?». Да, важна цель. Я вам расскажу историю, случившуюся на зимовке, где нужна была большая храбрость. Елизавета Ивановна, можно про Журавлева?
— Не надо, Николай Николаевич: грустные дела.
— Прости, но так яснее получится. В тридцать третьем году зимовали мы с женой на острове Самуила — это Западный Таймыр, — я начальником экспедиции, Елизавета Ивановна — судовым врачом. В разгаре зимы появился нежданный гость — старый знакомец Журавлев. Я вам рассказывал. Мы с ним две зимы провели на Северной, в нашей четверке он был каюром и охотником. Отчаянный мужик, лихой и пьяница изрядный.
Встрече обрадовались. Он сосед — начальник бригады промысловых охотников, от нашего зимовья они не так уж далеко — конечно, по северным масштабам. У него беда: все больны, все перессорились, мужики баб колотят.
Елизавета Ивановна поехала туда с Журавлевым на собаках; попали в пургу, бедовали в снежном сугробе двое суток. А на месте Елизавета Ивановна застала картину страшную: грязь, вонь, цинга, непрерывная пьянка, издевательства над женщинами…
— Сам Журавлев хотел свою жену на цепь посадить, — добавила Елизавета Ивановна.