В итоге я решил: «Ладно! Времени у меня ещё вагон. Бог даст, вспомню!»
Между тем незнакомец поставил на стол горячий чайник, круглый заварник, две кружки и стал выставлять из шкафа на стол разные продукты, давая к каждому комментарий:
- Это штуковина финская, пальчики оближете! Это с Каспия на хлебушек с маслицем – самое то! Это я у фрицев в Баварии приобрёл! Эта вещь из Сибири! Вы даже такого и не пробовали...
Он угощал меня так, как в ином доме родню не угощают. Я стыдливо пытался остановить его, но он не реагировал, пока не заставил продуктами почти весь стол и завершение водрузил на него большое блюдо со свежей зеленью, ветчиной, салом и хлебом.
- Что же, прошу к столу! Ужин готов! На гостей я не надеялся, но заморить червячка хватит. Если имеется желание, то можно сварганить что-нибудь и посерьёзнее, есть из чего.
Я вежливо отказался, так как еды было столько, что хватало не только для нас двоих, но ещё и для таких же троих, как я.
- Есть спирт, чистейший американский. Держу из медицинских соображений. Выпьете? - в итоге спросил он.
Но я снова отказался, теперь уж по другой причине: из осторожности, поскольку никогда не выпиваю с незнакомыми людьми.
- Ну, давайте знакомится, - предложил мужчина, с улыбкой протягивая мне руку, - А то мы всё говорим, говорим и не знакомы до сих пор. Меня зовут Михаил...
- Лопаткин! - обрадовано-весело выдохнул я, неожиданно вспомнив, откуда я знаю этого человека и схватив двумя руками его одну огромную ладонь.
- Разве мы знакомы? Откуда? - удивился мужчина.
Он как-то сразу переменился и явно в нехорошую сторону. Его глаза судорожно зашарили по моему лицу, и в них промелькнула нескрываемая неприязнь, а в голосе зазвенел металл. Одну мою ладонь он сжал своей лапой довольно крепко, впору поморщиться.
- Отгадай с трёх раз, не отгадаешь! - продолжал я в том же весёлом тоне, переходя на «ты», сделав вид, что в упор не замечаю разительной перемены, произошедшей в его поведении.
Где-то внутри меня шевельнулось порядком позабытое мальчишеское желание «подозорять» взрослого дядю, но шевельнулось лишь на долю секунды: жизненный опыт взял верх.
Кроме того, моя ладонь, стиснутая Лопаткиным (захочешь, не вырвешься), не способствовала желанию испытывать терпение сильного дяди и дальше. Кто знает, какие перемены произошли в нраве моего давнего знакомого?
Глава V
Память наших сердец
Он молчал, вглядываясь в меня и тоже не узнавая.
- Не отгадаешь, - уверенно повторил я. - Но если ты сейчас вспомнишь 1973 год, нашу школу № 32 в Меховом переулке, себя, ученика девятого класса «Б», своего классного руководителя Инну Викторовну и её сына пятиклассника, то... - я намеренно затянул ответ, - то... Вспоминай, Миша! Я же вспомнил! А то ведь тоже полчаса гадал и на свою дырявую память сетовал!
Зрачки в глазах Лопаткина застыли. Я чувствовал, как он собран, как внутренне напряжён, как его мозги отматывают назад километры минувших лет.
- Не помню, - тихо ответил он, словно извинялся передо мной.
Ладонь моей руки он заметно ослабил, но не отпустил.
- Эх, Миша! - укорил я его и воскликнул, озвучивая забытую подробность из нашей далёкой школьной жизни: - Пляши, кучерявая!
Об этой подробности могли помнить лишь те учащиеся школы № 32, которые видели КВН на Новый 1973 год с участием ребят из девятого «Б» класса. Об этом же наверняка помнили и сами ребята. Одним из них был Михаил Лопаткин. Он в том КВН исполнял роль жгучей цыганки в бигудях. Под занавес выступления его одноклассник, бывший в роли второй цыганки, кричал Мишке: «Пляши, кучерявая!» – и тот под истеричный хохот всего школьного зала, по-цыгански тряс плечиком, а потом, роняя бигуди с высоты своего баскетбольного роста, не попадая в такт трёхаккордной музыке, выделывал ногами такие кренделя из помеси грузинской лезгинки и норвежского халлинга, что его обширная цветастая юбка вздымалась к потолку. После этого номера Лопаткин на какое-то время стал популярнее Савелия Крамарова, и ещё долго ему в спину озорно кричали: «Пляши, кучерявая!»
- Валерка!.. Ты! - с нескрываемой радостью вскричал Лопаткин и теперь сам схватил мою ладонь двумя своими ручищами, стиснув мой «детский совок» своими «совковыми лопатами».
- Отпусти, раздавишь! - закривился я, вытаскивая кисть из Лопаткинских тисков, - У тебя со школы осталась дурацкая манера: сжимать руку так, что кости трещат.
- А ведь ты чаще всех обзывал меня «кучерявая»! Помню-помню!
- Конечно! Мы же с тобой дружили! Но не надо за это так долго и больно мстить, - ответил я, потряхивая рукой, и мы оба засмеялись, усаживаясь за стол.