Ружье, утка и сам на твердой земле. Опрокинутый обласок прибило к берегу… Будто все в порядке… Продрогшее тело требует костра. Две коробки спичек в карманах размокли… Зажигалку оставил на базе, как бесполезную. Бензин весь вышел. Надо было расходовать спички, а зажигалку приберечь. И мысленно выругался по своему адресу:
— Задним умом крепок.
Но все же — как добыть огонь? Говорят: нет такого положения, из которого не вышел бы живой человек.
Надо сушить одежду, надо согреться. А не согреешься, говоря охотничьим языком, холеру получишь. Дует северяк и снежинки падают.
Я пожалел, что патроны заряжены бездымным порохом: этим порохом не зажжешь пыжа даже из таких горючих материалов, как пакля или вата… Но у меня пыжи тоже не горючие — войлочные, просаленные. Их не зажжет и черный порох. Значит, на выстрел нечего рассчитывать — огня не добудешь… Зачем я раскрыл свой кожаный патронташ — не знаю. Сижу на корточках и рассматриваю патроны-бездымки. В них стоят безотказные пистоны «жевело». Я уже хотел закрыть патронташ, как мой взгляд упал на патрон картечи старой зарядки. Я знал точно — порох бездымный и в этом патроне.
Черным порохом давно не стреляю. Но вот пистон здесь другой, так называемый «губертус», пистон еще большего зажигания, чем «жевело». Я вспомнил, что как-то вскрывал такой пистон и в его продолговатой трубочке находил щепотку черного пороха. Но где взять паклю или вату для пыжа? Ватные штаны и спецовка напитаны водой. Снимаю свою ушанку — единственная не намоченная часть одежды. Распарываю подкладку и нахожу немного свалявшейся ваты. Проблеск надежды — кажется, огонь будет. Освобождаю гильзу от картечи и бездымного пороха, разрываю бумажку пистона, на клочок ваты высыпаю из него десяток черных порошинок и этой ватой залыживаю пустую гильзу, заряженную одним пистоном. Теперь в гильзе таится огонь для моего будущего костра. Но клочек ватки быстро сгорит. Надо побольше приготовить ваты и зажечь ее горящим пыжом. Вспоров подкладку ушанки, забирая всю вату. Набрал груду сухих дров, для разжига наложил соломы, камыша и самых тонких веток сухого тальника. Проделана большая подготовительная работа в борьбе за огонь. Дело за выстрелом. Но сильный ветер, раздувая огонь, может быстро спалить ватный пыж. Стреляю в заветерье, в кустах, поросших камышом. Горящим пыжом поджигаю приготовленный клок ваты, сухие камышинки и тонкие, тонкие талинки… И вот на берегу Уеня уже дымится огромный охотничий костер… я согреваюсь. И думаю о товарище, о другом охотнике. Может быть, его тоже выкупала в холодной воде какая-нибудь неожиданность… Ему не развести костра — спички отсырели… Может быть, у него нет черного пороха или мало опыта. О, как я хотел бы помочь ему, согреть его в эту минуту, как хотел бы научить согреваться.
Век живи — век учись. Сидя в обласке, не плыви вслепую, назад кормой. Я нарушил эту заповедь. Выплывая из камышей, я пустил весло слишком глубоко, поднажал, не заметил, как вода хлынула через край кормы, и обласок перевернулся. Место глубокое. Надо спасаться. Плыви, пока не намокли плащ и полушубок. Впереди, метрах в ста, как якорь спасения, над водяной равниной высятся деревья. Наверно, там берег Уеня. Но он под водой. И вообще весенний разлив неогляден. Все озера и луга слились в одно огромное озеро. Плыву, но мысль беспокоит:
— Неужели так глупо погибну? Полвека охочусь, плаваю, как утка, а вот — промах дал, как новичок.
Потонула любимая бескурковка, служившая мне тридцать лет безотказно.
Тревожно соображаю: скоро ли намокшая одежда потянет меня на дно?
Но плыть легко. И когда я руками обхватил дерево и встал на его толстые, скрытые водой сучья, я вспомнил мое ружье. Мне казалось, что кнопка подана вперед — сдвинута с предохранителя. Малейшее нажатие на спуск, под водой произойдет выстрел и ружье погублено… Да, именно, так — кнопка подана вперед. За минуту до катастрофы я готовился выстрелить по пролетающему селезню.