Я закрываю глаза и — всего лишь раз, из-за больного состояния! — позволяю себе расслабиться под его прикосновениями, почувствовать комфорт оттого, как кончики пальцев задерживаются на моей спине. Я начинаю понимать, почему люди ищут близости, почему их так тянет к ней. Почему она манит их, обещая забыть обо всех ужасных и разрушительных воспоминаниях.
— Что тебе снилось? — спрашивает Киаран.
Меня так удивляет этот вопрос, что я не знаю, как ответить.
— Что?
Киаран вытаскивает из сумки щипцы.
— Твой сон. Тот, что снился тебе, когда я вошел.
Киаран не понимает, что у меня лишь один сон, один кошмар. Постоянное напоминание о моем поражении. Моей слабости.
— Я думала, мы не собираемся переводить все на личный план, — говорю я. — Сны — это личное.
— Кэм, я вытаскиваю шипы из твоей обнаженной спины. Это уже личный план.
Я молчу. Онемение начинает охватывать мое тело, и я теряю ободряющее ощущение прикосновений Киарана. Если я закрою глаза, то усну. И кошмар придется повторить так или иначе.
Прежде чем успеваю передумать, я шепчу:
— Моя мать… Мне снилось ее убийство.
Я больше не чувствую его рук, но ощущаю, как Киаран напрягся.
— Ты видела, как это случилось?
— Айе, — шепчу я.
Теперь он знает мой самый мрачный секрет — воспоминание, которое рушит все тщательно возводимые стены контроля, пока от меня не остается лишь темная часть, которая убивает.
Я никак не могу противостоять кошмару, проваливаюсь в него.
Я кружусь в белом платье в зале для приемов, наполненном канделябрами и лампами, окруженная людьми в черных костюмах, пышных платьях и пастельных юбках. Оркестр играет быструю шотландку, и я танцую до боли в ногах.
А затем я снаружи, вдыхаю прохладный ночной воздух. Я слышу звуки борьбы и приглушенный крик. Выглядываю сквозь садовые кусты на улицу. Там на брусчатке под дождем лежит фигура, и белое платье расплескалось вокруг нее, пропитавшись алым.
Еще одна женщина сидит на корточках у неподвижного тела, ее яркие глаза мерцают неестественно зеленым в свете уличных фонарей. Я вижу кровь, текущую по ее длинной белой шее. Ее губы растянуты в яростной улыбке, обнажающей заостренные зубы, которые мне не забыть до самой смерти. Потому что я немедленно понимаю, кто эта женщина, и осознаю, что сказки моего детства правдивы: фейри существуют, и они — монстры.
Фейри своими бритвенно-острыми ногтями вскрывает грудь мертвой женщины и вырывает ей сердце.
Мои глаза крепко зажмурены, я отчаянно пытаюсь подавить воспоминания, затолкать их как можно глубже, где им самое место.
— Прости, — говорю я.
Я сама не знаю, за что прошу прощения. Я ведь ничего ему на самом деле не рассказала. Даже о том, как ночь, когда он вырвал сердце красного колпака, вернула меня в ту часть кошмара, где фейри смотрит на труп моей матери и произносит слова, которые я тоже никогда не забуду:
Алый идет тебе больше всего…
Киаран склоняется ко мне и прижимается своим лбом к моему. Я не отстраняюсь.
«Останови эти мысли, — прошу я про себя. — Скажи, что ты сломлен так же, как я».
— Tha mi duilich air do shon, — выдыхает он, и его губы так близко к моим. — Ты думаешь, мы можем существовать без моментов уязвимости? Или сожалений? — Он гладит меня по обнаженной лопатке. — Без них ты не была бы Кэм.
Я никогда не думала, что он поймет. Люди, которые были рядом после смерти матери, — те, кто продолжал общаться со мной после случившегося, — заверяли, что будет лучше, что мне станет легче. А с течением времени все будет хорошо. Но хорошо не стало, и мне ничуть не легче.
Время меня не лечит. Время лишь позволяет стать искуснее в умении прятать, насколько мне больно внутри. Время делает меня прекрасной лгуньей. Потому что, когда дело касается горя, все мы любим притворяться.
Киаран вытаскивает иглу и окунает ее в третий флакон. Он, наверное, снова касается моих ран, потому что спрашивает:
— Ты это чувствуешь?
— Нет.
— Хорошо.
Он склоняется надо мной и начинает тонкий процесс зашивания ран. Минуты текут одна за другой, я наблюдаю за ним из-под ресниц. Он сосредоточенно хмурится при шитье. Со временем мои веки тяжелеют, но я борюсь со сном.