Дыхание обжигает. С привкусом мяты и винограда.
— Александр, послушай.
— Мне наплевать. Сколько их было, когда, как и зачем. Все эти 17 долбаных тысяч. Каждый из них. Каждого — к демону в логово.
Губы… губы немеют, потому что Александр так близко. Потому что взгляды как стрелы. Потому что взмах ресниц, и слабеют колени, у него, у четырехсотлетнего мага.
Разиэль Всемогущий, вразуми сына своего, лишившегося вдруг разума. Или дай силы мне, потому что я не смогу, не получится даже думать, когда он смотрит вот так, когда цепляет пальцем пуговку на рубашке, вторую. И волны жара расходятся под кожей там, где касается его рука. И ярко-синие искры вспыхивают между ними, как разряды молний в грозу.
— Ты не должен пытаться мне доказать.
Дрогнувшим голосом, пытаясь воззвать к остаткам разума, уже балансируя на краю, уже почти рушась в пучину, когда не будет дороги назад, когда останется только он — его нефилим, его жадные губы, его тихие стоны, его руки на его, Магнуса, коже…
Ангел, мой Александр, ты не… Ты не мог быть более желанным, более прекрасным, более… Ангел… Я променял бы свое бессмертие на возможность быть с тобой, касаться…
— Так будь…
“Я что, сказал это вслух?”
Как медленный танец. Как танго, от которого закипает кровь и учащается дыхание. И все посторонние шумы стихают, исчезают, уносятся вихрем куда-то туда, за пределы.
— Я не хочу доказать. Иззи сказала…
— Иззи? — короткий нервный смешок, как передышка, как глоток воздуха перед тем, решающим, шагом. — Ты обсуждал с Изабель… нас?
Всплеск робости в таком решительном взгляде, и, кажется, весь напор растворяется в одной неловкой фразе, которую нефилим выдыхает, почти заикаясь от смущения:
— Я должен был знать, как я пойму, что… пора… что хочу.
— Алек… Мой Александр. Только ты знаешь, что ты чувствуешь, чего желаешь.
Еще один шаг назад. Чувствует спиной неровность кирпичной кладки, и пряжку от ремня Алека на своем животе. Гулко глотает, потому что… Потому что Александр Гидеон Лайтвуд не выглядел столь решительным даже бросаясь в атаку на свору демонов Ада.
— Тебя, Магнус Бейн, я желаю только тебя.
Губами — в отдающие сладостью и мускусом губы. Руки — в стороны, сдирая шелковую рубашку со смуглых плеч. Так долго сдерживаемый всхлип — в поцелуй. Раскрывающиеся навстречу губы. И руки, что уже не отпустят.
========== Эпизод 33. ==========
Комментарий к Эпизод 33.
кроссовер с “Мерлином”
https://pp.userapi.com/c840238/v840238352/a7c/NmYbkD-ohvc.jpg
— Добро пожаловать в Камелот, принц Александр.
Слуга, совсем еще мальчишка, склонился в поклоне, прижимая руки к груди. Взгляд рыцаря скользнул по всклоченным волосам, по простой и грубой домотканой рубахе, больше напоминавшей дерюгу.
— Думал, принц Артур лучше заботится о своих слугах. Кстати, почему он не вышел поприветствовать старого друга, прибывшего на турнир?
Слуга наклонился чуть ниже, пряча озорную ухмылку. Конечно, ему ли не знать, что принц и единственный наследник Камелота буквально лишился рассудка от другого мальчишки — прислужника своего старого друга.
— Хм… Мерлин успел хотя бы переодеться? Если король Утер узнает…
— Все в порядке, милорд, не волнуйтесь. Я приготовил вам ванну, только помогу снять доспехи, и займусь лошадьми, их надо начистить и задать им овса, бедные животные устали и проголодались с дороги.
Алек выдохнул, когда ловкие, сильные руки привычно скользнули вдоль тела, помогая справиться с застежками, стягивая неудобное облачение. Гулко глотнул, облизал вмиг пересохшие губы. Мальчишка смутился и преувеличенно шумно засуетился, готовя свежее белье и большие полотняные полотенца, душистые масла и благовония для воды.
— В-все готово, милорд. Вам помочь забраться в воду?
Большая деревянная ванна в дальнем углу покоев заезжего принца клубилась паром. Принц представил, как сейчас опустится туда, смоет с тела дорожную пыль, как вытянет затекшие ноги. Должно быть, даже застонал вслух от наслаждения, потому что слуга испуганно дернулся и немного попятился.
〜 глупый, я никогда не причиню тебе боль 〜
— Сир?
Алек вздрогнул, выныривая из омута подсознания, перевел взгляд на слугу. Тот старательно не смотрел на господина, и даже смуглая кожа не могла скрыть пятна румянца, проступившие на скулах.
Такой стеснительный, такой чистый. Красивый до потери рассудка. Боги, какой он красивый.
— Помоги мне.
Нежные, слишком нежные для слуги руки, робкие касания, от которых мурашки врассыпную бросаются по спине, по рукам, и воздух со свистом выходит из горла. И Александр уже не владеет собой, когда его пальцы скользят по запястьям мальчишки и выше, к плечам, когда он тянет, опрокидывая на себя в горячую воду, заливая пол комнаты и стены, когда закрывает глаза и жадно целует везде, куда получается дотянуться, когда гладит, ласкает, попутно пытаясь стянуть с него промокшие тряпки.
— Александр, милорд…
Робкий задушенный шепот тает, растворяется в низком, измученном стоне, и он начинает отвечать, вцепляясь в плечи рыцаря, откидывает голову, позволяя губам скользить по мокрой коже, прикусывать, оставляя алые пятна, посасывать судорожно дергающийся кадык.
— Магнус, мой Магнус. Я так соскучился, мальчик…
Обхватит бедра, длинными ногами, прижимая плотнее. Сладкий, такой сладкий, такой желанный.
〜 мой, только мой 〜
Прогнется в его руках, такой гибкий, такой послушный. Умелые пальцы рыцаря там, внизу, растягивают осторожно, пока губы метят, целуют, слизывая терпко-сладковатый привкус с влажной кожи. А потом зрачки Магнуса вспыхивают золотом, и губы шепчут рваные фразы на древнем, позабытом всеми языке.
— Тебе не будет больно, не бойся.
— Я не боюсь.
И двигает бедрами, насаживаясь почти полностью, почти до конца. Стон срывается с губ, и он наклоняется, почти падает на грудь принца, глуша выдохи и всхлипы чужими губами. Движения ускоряются, и пот блестит на лбу, над губой, и чужие губы все сильней, все напористее, уже не целуют — грызут и кусают. Отчаянно, быстро и рвано. Его стоны как сладчайшая музыка, его аромат вместо воздуха, его губы — как кубок с вином.
〜 мой. только мой 〜
Наслаждение скручивает внутренности в узел, и что-то взрывается в голове, рассыпаясь перед глазами пригоршней золотых искр. Как лучшее волшебство, как искристая магия, что голубоватыми всполохами срывается с пальцев, когда Магнус кончает, так далеко откидываясь назад, что, кажется, еще немного, и сломается надвое. Алек дрожит, прижимая к себе гибкое тело. Покрывает поцелуями скулы, виски, зарывается лицом в взмокшие черные пряди. Чувствует, как его сперма толчками выплескивается в мальчишку. И целует, целует, целует, будто надышать не может, насытиться.
— Наверное, мне надо одеться. Артур будет ждать на ужин.
Магнус хмыкает, распластавшись по господину. Он то ли не может, то ли не хочет шевелиться. Почти что мурлычет, время от времени целуя выступающую ключицу. Он не пытается возражать, да Алек уже и сам смеется, понимая, что даже дракон не выгонит сейчас из постели Артура Пендрагона, дорвавшегося до Мерлина.
— Поговорю с ним завтра после турнира. Я, знаешь ли, устал видеть тебя раз в полгода, а все остальное время думать, не решит ли залезть наш любвеобильный принц в твою постель.
Магнус тихо хихикает и выбирается из постели, в которой они непонятно как и когда оказались, собирает по комнате разбросанные вещи, принимается вытирать разлитую воду.
— Оставь ты это слугам. Иди ко мне, Магнус.
— Я и есть слуга, ты забыл? Лучше расскажи, что задумал?
Ему определенно не нравится, когда глаза принца загораются такой упрямой решимостью, когда тот чуть закусывает губу — прямой признак того, что Лайтвуд не передумает. Не в этой жизни.