Черт, ему даже огонь разжигать не было нужно. Ведь вампиры не мерзнут. Не мерзнут, не пьют горячий какао, не греют ладони, обхватив кружку с дымящимся напитком, не вглядываются в пламя костра, высматривая неведомое, пока не заслезятся глаза. Впрочем… и глаза у него ведь уже не слезятся.
…
Снег шел всю ночь, и утром остро хрустит под подошвой. Бледное и наверняка холодное солнце уже скоро досмотрит свои тягучие сны, и уже потом, вальяжно потягиваясь, неохотно выползет из-за горизонта… Воздух морозный, царапает щеки, но дыхание не вырывается, как прежде, облачком пара. А он так хотел бы замерзнуть. Рвануть к дому вприпрыжку, одной рукой сжимая дрова для очага, вторую пряча в карман или подмышку.
Наверное, это уже агония – апогей одиночества. И мысль броситься в непроглядную чащу на поиски хоть одной, пусть и неразумной, души, уже не кажется столь нелепой и странной…
– Интересно, ты отпустил бы уже бороду, если бы она в принципе могла расти у тебя?
Вздрагивает, и заледенелые деревяшки летят под ноги. А этот шагает невозмутимо по почти что сугробам. В своих пижонских лаковых туфлях. Пиджачке от Армани на подкладке, что на рыбьем меху. Так, что на него холодно даже смотреть.
Замер и смотрит. Просто глядит. Неподвижно, внимательно, едко. И, может быть, самый настоящий, не мираж среди всей этой белизны, от которой устали даже глаза вампира.
Саймон молчит отчего-то и борется с желанием зажмуриться, дать шанс сдать назад, просто исчезнуть. Или убедить себя в реальности галлюцинаций.
– Не поздороваешься даже? Помнится, раньше было тебя не заткнуть. Особенно… в таких вот… двусмысленных ситуациях.
Шаг вперед по хрустящему снегу, и что-то столь сильно меняется в лице главы нью-йоркского клана. Чудится что-то… похожее… на улыбку?
– Хорошо. Я начну прямо здесь, если ты решил отмолчаться. Мне жаль, что мы начали не с того. Я никогда не был эмоционален особо, а потому это стало неожиданностью – такая реакция на произошедшие с тобой изменения… Мне правда жаль, Саймон. Я никогда не отличался красноречием…
Он говорит и говорит – Рафаэль. Слова льются из него, как сок из лопнувшего пакета. Растекаются лужицей под ногами, впитываются в чуть подтаявший снег. И явственно пахнет апельсинами. Сочными, сладкими… так, что даже слюна выступает.
Саймон думает, может, он все же съехал с катушек от одиночества? Такая разновидность безумия кровососов. Или нажрался таки тех сушеных грибов, которые обнаружил в первый день в дальней кладовке и убрал с глаз подальше?
Или все проще, и какой-нибудь дикий охотник на вампиров давно пронзил его грудь деревянным колом, и весь этот день – всего лишь бесконечный миг перед смертью. Мгновение после последнего удара сердца.
Вампиры не мерзнут.
Так отчего сейчас так хочется закутаться в теплый плед, оказаться поближе к живому огню?
– Пригласишь меня в дом?
Короткий, вновь молчаливый кивок. Так, точно язык себе откусил или, что вернее, отморозил. Пройдет следом, подкинет в камин дров побольше, распустит совершенно ненужный на шее шарф.
Потом они будут пить обжигающее какао и смотреть на огонь. Ближе к полуночи (это не рождество, просто уж так совпало) откроют бутылку бордо какой-то немыслимой выдержки.
И Саймон будет все также зябко обхватывать плечи, твердя себе, что вампиры н е м е р з н у т . А еще всячески избегать взгляда того, кого надеялся (или боялся?) уже никогда не увидеть.
– Иди сюда, я согрею.
И первые за весь вечер устало, а от того очень сипло:
– Вампиры не мерзнут, Рафаэль.
– Знаю. Иди сюда, закоченел, как ледышка.
…
Ближе к рассвету вновь пойдет снег – крупный и белый-белый, пушистый.
Ближе к рассвету Саймон сможет расслабиться и даже закрыть глаза, откинув голову на чужое плечо. И уже не дернется, не застынет ледовой статуей в ответ на тихие-тихие слова, почти что робкую просьбу:
– Возвращайся домой. Мне тебя не хватает.
========== Эпизод 41 (Доминик/Уилл) ==========
Комментарий к Эпизод 41 (Доминик/Уилл)
https://pp.userapi.com/c639524/v639524828/479ca/_XIiyaXfNyw.jpg
https://pp.userapi.com/c639524/v639524828/479d3/0nZHcsS0JRY.jpg
“Я не хочу. Я даже не хочу ничего из этого”, – бормочет под нос и кутается в пальто, прячет лицо в воротник и неопределенно пожимает плечами в ответ на вопрошающий, искрящийся незабудками и любопытством взор Кэт.
Всего-то конец сентября на дворе, а его знобит, как если бы заболел или промерз до костей. Ничего не поможет – ни аспирин, ни чашка какао, ни теплые руки Доминика, что – Уилл точно знает – обхватят ладони и будут ласково гладить, а сам Дом наклонится, чтобы согреть ледяные пальцы дыханием.
А потом вскинет свои удивительные /как из сказок/ разноцветные глаза и притянет чуть ближе, выдохнет что-то нежное в макушку, одновременно забираясь под его рубашку руками.
Доминик. Это все еще Доминик, хотя ни один человек из всех, кто его знает, никогда бы не поверил, не понял.
— Я люблю тебя, – глухим шепотом, шевелящим золотистую прядь на виске. Змейкой мурашек по коже – на шею, вдоль спины и к запястьям. И магма в венах вместо обычной человеческой крови. И тысяча недоуменных вопросов в его голове.
Что ты творишь, Доминик?
Что ты вообще сделал с собой? Где тот балагур и насмешник, что травил в перерывах дурацкие шутки, обязательно устраивал парочку розыгрышей, а вечером после съемок тащил всех в ближайший бар пропустить рюмку-другую. Тот, что не отходил ни на шаг от Альберто, сросся с ним, как сиамский близнец. Тот, что… нет, не умел быть серьезным. По крайней мере, на памяти Уилла.
— Соскучился… — в губы губами.
И как умудрился меньше, чем за пару часов? Сидит в кузове своего пикапа, беззаботно ногами болтает. А улыбка — как чистое небо. Высокое и такое… такое, что хочется улететь. Или упасть, рухнуть с высоты и разбиться о камни, чтобы остаться в этом мгновении навсегда.
— Так соскучился, Уилл.
Нет, не раздражает, не надоел. Просто какое-то недоумение под ребрами, и все время тянет оглянуться: “Это он мне? Правда, мне?”.
Осень за спиной осыпается желто-багровым на холодный серый асфальт. Серый ветер завывает в трубах и дергает полы пальто, которое вдруг кажется тяжелым, громоздким и до одурения лишним. Помехой.
Не ждет ответа, только касается бережно как-то, чутко. Ведет ладонями, прижимая чуть сильней, чем обычно. И, кажется, сегодня его пальцы дрожат. Как тогда… как тогда дрожали его красивые губы, в тот единственный раз, когда все же спросил и не услышал никакого ответа.
“А ты, Уилл? Ты любишь меня?”
[Черт… я просто не знаю. Не знаю, Дом. Не спрашивай, не мучай. Всему свое время. Не торопи. Не спрашивай, если можешь почувствовать боль от ответа…]
— Зато весь уикенд впереди, только ты и я, — долгая пауза, за которую кажется, что мир вот-вот развалится на части яркими крошечными пазлами. И не будет уже совсем ничего. Никого. — У нас же все в силе?
“Я не хочу, Дом… я ничего не хочу”…
Но улыбнется не натянуто даже, сжимая руки в руках. Большим пальцем — от ладони к запястью. Нащупать пульс, а потом проследить этот же путь губами, заставить выдохнуть шумно и почти перестать дышать.
— Эм говорила, что заглянут завтра с Альберто. Может быть, Кэт с ними заедет.
Дом кивнет равнодушно, ему и впрямь все равно — позови Уилл хоть хоть всю группу в полном составе. Лишь бы сам был здесь вот, рядом, лишь бы не уходил, не отворачивался, не избегал.
— Давай, поехали. Сегодня ночью будет прохладно, а потому надо камин растопить, а еще охладить то вино. Я купил фрукты и замариновал мясо, но если ты хочешь, сначала заедем перекусить…
— Доминик…
— … это и впрямь не проблема…
— Дом, успокойся! Хэй, я не принцесса, которую надо спасать от драконов, а потом обхаживать и баловать, укладывать спать на перины. Дом, я тоже мужик…
От его сконфуженного взгляда отчего-то смешно так, что в горле щекотно. Смеется, уткнувшись лицом ему куда-то в плечо, и вот уже слезы бегут по щекам, и футболка Доминика промокает навылет.