– Я так хотел, чтобы вы заткнулись, – он улыбнулся, встретив невинный взгляд её серо-голубых глаз. – Заткнитесь хотя бы сейчас. И используйте свои губы не только для проповедей.
Честер снял клобук с её головы, небрежно бросил его на пол и провёл пальцами по каштановым волосам Бернадетт. Нынешний век прославился не просто смехотворной скромностью, а ещё и тем, что женщины совершенно не знали ни себя, ни мужчин. Монахиня была возбуждена, несмотря на свою беспомощность и практически насильственное принуждение. Она дрожала, краснела, ёрзала на полу, и в её глазах засверкали сдерживаемые слёзы, которые должны были пролиться над хладным трупом утраченной невинности.
Её взгляд застыл на возбуждённом естестве Честера. Бернадетт не была глупой женщиной и прекрасно поняла размытый намёк. Дрожащими губами она осторожно обхватила горячую головку, погрузила её в рот, зажмурившись, но потом тут же подняла взгляд на инкуба.
Он толкнулся вперёд, сжав волосы на затылке Бернадетт. Она вскрикнула, зажмурилась, и слёзы всё-таки потекли по её щекам. Не потому что Бернадетт была такой чувствительной – просто половой орган Честера оказался для неё слишком большим.
– Ну же, пресвятая Бернадетт, — проворковал он. — Неужели вы не хотите, чтобы я вас простил?
Она зажмурилась и, сгорая от стыда, принялась неторопливо, неумело двигать головой. Бернадетт старалась не шуметь, но то и дело издавала то невольный громкий чмок, то шумно вздыхала, то вздрагивала, когда слышала томный стон Честера. Это было неправильно, грязно, аморально... и потому так сильно возбуждало невинную до мозга костей монахиню.
Честер направлял её голову руками, помогал ей, был своеобразным учителем, и вскоре Бернадетт потеряла над собой контроль. Она ласкала его языком, сдавливала влажными губами, погружала в горло до самого основания. После она оправдает себя тем, будто бы хотела, чтобы это закончилось как можно скорее.
Однако инкуб чувствовал её всепоглощающее желание. Чувствовал, наслаждался и питался им.
Быть может, это утро не такое уж и скверное, раз к нему в руки идёт такой нетронутый никем деликатес?
Незадолго до развязки он отстранился от Бернадетт, поднял её за плечи, поставил на ноги. Монахиня пошатнулась. Ей не хватало воздуха, она дышала тяжело, часто, и дрожала всем телом от малейшего прикосновения.
Её прекрасные глаза были подёрнуты поволокой дикого, первобытного желания. Честер улыбнулся и провёл большим пальцем по её нижней губе.
– Хах... ха... – выдохнула она.
– Сутана слишком тесная, Бернадетт, – инкуб скользнул рукой под пуговицы тем самым расстёгивая их. – Пора бы от неё избавиться.
Бернадетт отвела взгляд в сторону, но не сопротивлялась, когда Честер провёл горячей ладонью по её плоскому животу, сжал маленькую грудь, прикусил сосок. Порой он прекрасно понимал, для чего монахиням нужно такое бесформенное, такое скучное одеяние. Под ним скрывалось настоящее произведение искусства.
Дрожащими руками она обняла его за шею, зарылась пальцами в волосы, когда Честер повалил её на кровать и вошёл. На лобке Бернадетт тут же появилась сине-фиолетовая печать – она отдалась инкубу, будучи девственницей, и теперь он имел над ней своеобразную власть.
Он улыбнулся от желания заставить её кончить во время страстной проповеди перед всей паствой.
Бернадетт зажмурилась и вскрикнула, ощутив внутри себя Честера. Капли девственной крови запачкали её белоснежную сутану, монахиня напряглась от непривычной, ноющей боли. Честер надавил на печать на лобке и наполнил её своей демонической энергией. Мышцы влагалища расслабились, боль превратилась в жар, готовый излиться бурным и первым в жизни девушки оргазмом.
Она изгибалась под ним, точно одержимая. Честер прижал её руки к простыни, потому что она так и порывалась расцарапать ему спину и плечи. Её голос из грубого и низкого стал до того нежным и сладким, что инкуб готов был наслаждаться его звуками вечно.
Оргазм Бернадетт наполнил его такой жгучей, такой бешеной энергией, что Честер на секунду пожалел, что не надел на шею свой магический медальон. Впрочем, сожаление было недолгим. В конце концов, он был занят делом, которое дарило ему слишком много положительных эмоций.
И всё же, он не сдержался, схватил медальон и направил похоть Бернадетт в безделушку, в красивую вещицу, призванную пробудить древнее воплощение жестокости.
Наверное, у католической монахини это должно вызвать истерику – что она стала ключом к возрождению прекрасной и коварной дьяволицы.