– Вы знаете, Станисловас, о том, что я Охотник, узнал недавно. Не буду скрывать, в душе творится такое, что словами выразить трудно. Даже вопросов у меня уже нет, одно смятение. Привычный мир превратился в непонятную игру по не известным правилам. Но после того, что я увидел в храме, у меня последние мысли вышибло, не понимаю, что происходит!
– Жизнь, Александр, вокруг обычная жизнь. Пусть это и Чистилище. Я бы мог многое рассказать, но думаю, сейчас нет такой необходимости. Вы в смятении – вполне, надо заметить, понятном. Лучше не пытайтесь сейчас разобраться. Время – лучший учитель.
– После того, что увидел там, – кивнув на костел, сказал я, – мне вообще будет трудно кому-то поверить.
– Не судите, да не судимы будете, – сказал ксендз, – не все в мире так просто, как бы нам этого хотелось.
– И можно вот так жить рядом с жертвой, не пытаясь ее уничтожить?
– Как видите, можно. Если…
– Если что?
– Если договориться, что придет день, и вы убьете ее.
– Вы договорились с Нежитью, с нечистой силой? Вы в своем уме, святой отец?
– Не хамите, молодой человек, – ксендз прищурился. – Со временем вы научитесь и не такому. Если совершать поступки, следуя только канонам нашей профессии, то можно не заметить, как переступите черту, отделяющую нас, Охотников, от Нежити.
– Простите, но я не понял…
– Со временем поймете. Изредка приходится поступаться принципами и откладывать свершение правосудия на позднее время.
– Чтобы Нежить существовала?!
– Чтобы имела шанс повернуться лицом к Богу, – Станисловас поднял на меня глаза. – Всегда должен быть шанс, пусть иллюзорный, но обязан существовать.
– Вы играете в опасные игры, Отче.
– Я в них играю не первую жизнь, Александр, – согласился он, – но эта игра последняя. Убив своего брата, я получу прощение.
– Почему же не сделаете это сейчас?
– Хочу дать возможность упокоиться с миром. Но довольно про меня, ваш Авгур должен был объяснить путь, которым отныне будете следовать?
– В общих чертах – да, но поверьте, яснее мне не стало.
– Вы уже убивали?
– Да, на меня напала, – я запнулся, – Нежить с тьмой вместо глаз.
– Выражение, что глаза – это зеркало души, появилось не просто так, – кивнул он, – но это не единственная примета.
– Что?!
– Неужели вы полагаете, что темный провал – это единственный примета наших, – он немного замялся, – наших подопечных?
– Разве это не так?
– Нет, Александр. Все намного сложнее. У ведьм, например, есть глаза, потому, что есть душа. Черная, проданная Дьяволу, но есть. Поэтому с ними бороться опаснее всего. Со временем вы научитесь распознавать и чувствовать их колдовские козни. В этом вам поможет перстень, правда, я не могу сказать, как – каждый действует по-разному. Например, мой – Станисловас поднял правую руку, показывая черный перстень на руке, – темнеет, когда мой брат неподалеку. Пока не научитесь, будьте осторожны, не рискуйте без необходимости, и, главное, никому в этой жизни не верьте.
– Даже Авгуру?
– Никому, – он немного помолчал. – А знание… Оно придет само, со временем.
– У меня такое ощущение, что вы смирились, – сказал я. – Это так?
– Да! – Станисловас резко ответил мне, словно боясь ответить иначе, и посмотрел мне в глаза с такой злобой, что я чуть не оскалился в ответ, отвечая на его ярость, – Да, смирился. Нашел свою Нежить и убью ее, когда придет время. Получу прощение и упокоюсь навечно, оставив за плечами седьмую жизнь и этот проклятый небесами мир! И не тебе меня судить, Александр!
– Может, и так, – я пожал плечами и поднялся со скамьи. – Может, и так. Но знаете…
– Что еще?
– Corruptio optimi pessima…[3]
Когда подходил в машине, неподалеку, метрах в тридцати, в тени придорожных деревьев заметил неприметный Гольф темно-серого цвета. Внутри, приоткрыв окна, сидели два парня, которые так откровенно меня разглядывали, что я даже усмехнулся. Экая наглость, право слово! Может, шугануть их, дилетантов частного сыска? С этими мыслями, уже приоткрыв дверь в свою машину, я вдруг резко повернулся и направился к ним. Как бы не так – не успел пройти и десяти шагов, как ребятки шустро завели свой пепелац и уехали, оставив меня в одиночестве. Из ворот храма, уже начинали выходить люди со строгими и задумчивыми лицами, будто, отсидев положенный срок на жестких скамьях храма, они разом избавились от всех грехов, которые успели натворить за свою долгую жизнь…