— Хэлло, Рой! — окликнул его кто-то из проезжавшего по дороге грузовика.
Рой помахал рукой.
— Вас подвезти?
Рой не помнил этого юношу. Может быть, молодой Джонсон, или старший сын Лэкстона, или кто-нибудь еще из городской молодежи. Рой не узнавал его.
— Нет, — сказал он. — Мне тут недалеко.
Грузовик скрылся, а Рой все шагал по дороге, не зная, куда ему идти. Выйдя за пределы города, он попал на черневшую перед ним бесконечную ленту шоссе. Эта бесконечность дороги тянула его за собой. Он почувствовал искушение — идти, идти все вперед и вперед, оставляя позади все затруднения. Он знал, что это примерно то же, что двенадцать лет назад сделал Энди Эндрюс: стал на дорогу и пошел куда глаза глядят. А почему бы нет? Рой все шел, но знал, что идет в никуда. Он шел по дороге, потому что больше ему нечего было делать, а когда солнце поднялось и дорога начала дымиться, он повернул и зашагал назад в Сент-Эллен.
Было только одно место, куда он мог показаться, и он пошел туда. К полудню Рой был уже так пьян, что не мог вылезти из угла бара, в который забился. Он растянулся во весь рост на полке с надписью: «Мука и Бобы», — иногда постанывая, как от зубной боли, но чаще хохоча над картиной на стене у него в ногах, изображавшей Сент-Эллен. Картина была одной из реклам Дюкэна, вернее плакатом, призывавшим к вольной жизни на лоне природы, восхвалявшим лесную романтику их канадского города. От Роя ускользнул истинный смысл картины, но общее представление у него составилось и голова услужливо восполняла недостающие детали.
— Крепко держится за свое, — приговаривал он. — Крепко держится старый городишко.
— Почему ты не идешь домой? — спрашивал его американец Клем уже во второй половине этого дня. — Иди, Рой. Иди к себе домой.
— Нет у меня дома, — отвечал Рой. — Нет у меня теперь дома, — твердил он.
— Ну, так иди к Джеку Бэртону.
— Джек ушел! — закричал Рой. — Джек пошел спасать город от наводнения.
Американец отстал, и Рой проспал всю ночь на полке. Он проснулся только раз, разбуженный неодолимой потребностью сейчас же встать и идти к старому дому Мак-Нэйров, однако какая-то инстинктивная осмотрительность удержала его.
Утром Скотти и Самсон нашли его там: лицо у него было серое, глаза воспалены. Он сидел перед дверью на корточках, подставив непокрытую голову лучам яркого мартовского солнца.
— Вот он где обретается, наш знаменитый зверолов! — сказал Самсон.
— Мы тебя искали, — сказал Скотти. — Когда ты пришел в город?
Рой потянулся за своей кепкой, чтобы заслонить глаза, смотревшие теперь вверх, на Скотти. Кепки не было. — Я пришел на этих днях, — сказал он.
— Ну, что ж, как раз вовремя, — сказал ему Скотти, подтянутый и чистенький, в городском пиджаке и свежевыутюженных габардиновых брюках. — Нас всех созывает инспектор.
— Кого созывает? — спросил Рой, поднявшись наконец на ноги.
— Всю братию, — объяснил Самсон. Самсон тоже принарядился, борода и волосы у него были подстрижены, и он стоял, выпрямившись во весь свой гигантский рост, и сиял румяным, здоровым лицом. — Этот инспектор готовит нам какую-то пакость. Рой.
— Друг-инспектор! — сказал Рой и нахмурился. — Не хочу я видеть инспектора! Друг-инспектор! — кричал он. — Друг-инспектор!
— Пойдем, Рой. Если ты не придешь, как бы он чего не заподозрил.
— А что ему надо? — спросил Рой.
— Не знаю, — сказал Скотти, — он вызвал на сегодня всех трапперов Муск-о-ги. Что-то готовится, так что тебе лучше прийти самому и поглядеть. Какой смысл прятаться?
Рой рад был какой-то определенности, какому-то завершению.
— Где моя кепка? — спросил он. — Где она, Самсон?
Самсон нашел ее в баре и нахлобучил Рою на голову.
Идя по дороге, они не разговаривали. Рою было нечего сказать. Скотти был слишком огорчен видом Роя и его бедами. Самсон время от времени поглядывал на Скотти, покачивал головой и несколько раз поддерживал Роя, когда тот спотыкался. Не доходя до конторы инспектора, Рой остановился у подтаявшего снежного сугроба и протер мокрым снегом лицо и редкие волосы, глаза и шею. Он вытер лицо кепкой, высморкался прямо в снег, счистил грязь с колен, но, когда они по посыпанной гравием дорожке подходили к конторе, вид у него был немногим лучше прежнего.
В маленькой конторе инспектора уже собрались остальные десять трапперов Муск-о-ги. С приходом Роя, Скотти и Самсона налицо были все тринадцать. Тут были люди, которых Рой не видел по пять-шесть лет, хотя они облавливали Муск-o-ги почти рядом с ним. Все старые друзья, которые приветствовали друг друга грубоватыми шуточками настоящих лесовиков.
— Хэлло, Рой, — говорили они. — Вот он, гроза калифорнийских бобров, наш Рой Мак-Нэйр!
Никто не высмеивал его растерзанного вида, и некоторые не глядели на него: они уже знали о Сэме. Они знали о нем больше, чем сам Рой. Рой ни с кем еще не говорил о дезертирстве брата, и никто из них не поднимал об этом разговора; никто не хотел быть назойливым. «Ну как, еще не застукал он тебя, Рой?» — по обыкновению говорили они, зная, что Рой любит, когда намекают на его поединок с инспектором.
Рой отвечал всем, но в его шутках не было задора, и он рад был, когда они оставили его в покое в углу, рядом с Индейцем Бобом.
— У тебя все в порядке, Рой? — спросил индеец.
Рой кивнул.
— В порядке, Боб, — сказал он. — Как у бобра на плотине!
Больше они не говорили, ожидая появления инспектора.