— Насколько там большой лес?
— Порядочный, — Агафья нахмурилась, и между ее бровей снова появилась та морщинка. — Местные говорили, что далеко в глубь его лучше не заходить, особенно после заката. Но это во всех деревнях говорят.
Я кивнул. В моем мире тоже так говорили. И как правило, такие предупреждения строились не на пустом месте и не на глупых страхах.
— А что Синод? Там же должен быть жрец от служителей?
— Отец Варфоломей, — ответила Агафья. — Старенький уже. Добрый, но… — она замялась, подбирая слова, и в ее голосе послышалось сочувствие, — силой особо не одарен. Может наложить элементарное плетение лечения, но в целом рангом он выше подмастерья не ушел. Его туда и отправили, потому что деревня тихая, ничего серьезного никогда не случалось.
«До недавнего времени», — мысленно, с горькой иронией добавил я.
Смутень на заднем сиденье встрепенулся.
— А что насчет кладбища? — склонив голову, с интересом каркнул он. — Есть там погост?
Агафья обернулась, посмотрела на ворона с легким удивлением. Видимо, все еще не до конца привыкла к ведущей светские беседы птице.
— Есть, — ответила она. — В каждом населенном пункте кладбище имеется, куда ж без него? На окраине, у самого леса. А почему ты спрашиваешь?
Смутень не ответил. Просто закрыл глаза, нахохлившись так, что стал похож на черный пернатый шар.
Я покосился на него в зеркало заднего вида. Ворон знал что-то, что пока не хотел говорить. Или просто набивал себе цену, как обычно. За годы совместной работы я так и не научился различать эти два его похожих состояния.
В салоне опять повисло молчание. Агафья смотрела в окно, я же сосредоточился на дороге, чтобы не пропустить нужный поворот. Смутень тоже молчал, что для него было плохим знаком.
Через несколько километров, авто выехало к развилке. На старом указателе с облупившейся от времени и дождей краской было выведено: «Вороново — 10 км».
Я свернул в указанную на дорожном щите сторону. И вскоре асфальт сменился укатанной землей, машину начало потряхивать на ухабах, подвеска жалобно застонала.
Поля по сторонам сменились лугами, поросшими блеклой, словно выцветшей на солнце травой. Даже кружившие в небе птицы вдруг смолкли. Только ветер шелестел в ветвях, да и тот звучал теперь глухо. Кончики пальцев начало покалывать, словно от онемения. Тысячи крошечных ледяных иголочек впивались в каждый сантиметр тела. Легкое, едва заметное, ощущение, но для охотника оно говорило о многом. След темного древнего колдовства. По такому я вычислил не одну ведьму в своей прошлой жизни. И чем ближе мы подъезжали к Воронову, тем сильнее и настойчивее становилось это покалывание.
Смутень на заднем сиденье встрепенулся, приоткрыл один глаз:
— Чувствуешь? — каркнул он.
— Да, — коротко ответил я. — И очень удивлен, что приезжие Синодники ничего не почувствовали.
— Видимо, Синодники в этом мире совсем пропащие, — согласился со мной фамильяр, но теперь в его голосе не слышалось иронии.
Сидевшая рядом Агафья зябко поежилась:
— Впереди что-то нехорошее. Как-то здесь тяжело дышать.
Я повернулся к травнице, и с интересом взглянул на нее. Выходит, у нее было чутье. Слабое, неразвитое, интуитивное, но было.
Дорога сделала последний плавный поворот, впереди сперва показался знак с указанием населенного пункта, а затем вдоль дороги потянулись редкие дома с серыми покосившимися крышами. Из печных труб поднимался редкий дымок, и это было единственным, что указывало на то, что в деревне всё ещё живут люди. На обочине дороги, у самого кювета, сидела тощая собака, с клочковатой грязной шерстью. Она проводила нашу машину немигающим взглядом, и в ее глазах я увидел что-то, чего не должно быть в глазах обычного животного. Понимание. И первобытный страх.
Я сбавил скорость, и авто покатило по главной улице. Деревня была небольшой, в пару улиц, которые сейчас выглядели опустевшими. Ни людей, живности. Даже животные в загонах словно заснули вечным сном. Не было слышно привычного для деревни рева скота и кудахтанья кур. Собака, которую мы встретили на въезде, была единственным встреченным нами живым существом.
— Даже птиц не видно, — едва слышно каркнул Смутень.
— Тихо как, — глядя в окно, прошептала Агафья.
— Слишком тихо, — согласился я, чувствуя напряжение.
И словно в подтверждение наших слов, где-то далеко, на самом краю слышимости, каркнула одинокая ворона. И этот резкий звук, раздавшийся в абсолютной тишине, заставил нас вздрогнуть.
Дорога привела нас на небольшую, заросшую травой площадь, на которой располагалась управа и дом старосты, огороженный высоким, местами проржавевшим, кованым забором. Само здание было в два этажа, с покрытой черепицей крышей и резными наличниками, выкрашенными в выцветшие синий и белый цвета. Я остановил машину у ворот и заглушил двигатель. Тишина в салоне стала гнетущей.