Великолепным кувырком Министр перепрыгивает через пролом, вскакивает, озирается и, ухнув, бросается бежать через кустарник подальше от зала. Я трясусь у него под мышкой размышляя о том, что скорее всего придется слегка уменьшить сумму за спасение. Непонятно еще, кто кого спасает.
Батоны преследуют нас по пятам. Лишенные возможности хорошего прицеливания, они стреляют в слепую. Нам от этого не легче. Вслепую, оно даже точнее и кучнее получается.
Мы выбегаем из леса, вскарабкиваемся на насыпь и спотыкаемся о рельсы. Неподалеку на этих самых рельсах стоят несколько странных конструкций. Тележки с маленькими колесами.
— Дрезина! — радостно кричит Министр и закидывает меня на одну из них. Потом сам вскакивает на площадку и начинает с натугой жать на длинный металлический рычаг. Колеса проворачиваются на рельсах со страшной скоростью, выбрасывая из-под себя снопы искр, потом входят в зацепление с металлом, и телега начинает медленно набирать скорость.
На насыпь выскакивают батоны, видят, что мы уходим и также залазят на тележки. Трогаются они практически одновременно, не забывая постреливать. Но реже, на рычаг-то нажимать кто будет?
Погоня! Погоня! Погоня! Погоня!
Какое романтическое слово. Можно даже песни про это сочинять. Ветер в ушах. Ветки по роже хлещут. И под, в очередной раз извините, попой «тыг-дым-тыгдым», «тыг-дым-тыгдым». Кузьмич вылез из кармана, пристроился в носу телеги и орет дурным голосом:
— У-у-у-у-у, — изображая, очевидно, рассекаемый нами ветер.
Преследователи движутся по пятам. Они, грозно потрясая автоматами, приказывают остановиться.
Но Министр, смахивая капельки пота, отрицательно машет головой, налегая на рычаг. Скорость уже набрана и остановиться будет не так то просто. А если и получиться, то мгновенно можно в зад телеги схлопотать три удара.
— Впереди развилка! — криком сообщил Кузьмич, — Куда мы поедем и куда мы помчимся?
— А куда получиться, — резонно выдохнул Министр.
Повернули направо.
Лес закончился и мы выехали на мост. Мост горел.
— Проскочим, — убежденно сказал Министр и налег на рычаг.
Мост проскочили не глядючи. Даже жарко не стало. Но наши преследователи также не получили ни одного ожога. Только чуть подрумянились.
— Господи! — позвал Кузьмич. А может и не позвал, а просто вспомнил, — Вы только посмотрите!
Впереди, в метрах пятидесяти от нас, у обочины железной дороги стоял знак. На знаке были изображены два маленьких улыбающихся батона, которые взявшись за руки переходили насыпь.
Министр скрипнул зубами и стал энергично гасить скорость.
— Ты что делаешь? — заверещал Кузьмич, — Нас же сейчас догонят. А как только догонят, то сделают из нас ситечки. Два больших и одно маленькое. Не хочу быть ситечком.
Я посмотрел в глаза Министра. Они у него были какие-то мучительно выразительные. И если бы я был хорошим психологом, а не охотником за бабочками, то непременно подумал бы, что Министр очень любит детей.
Скорость наша упала до минимально возможной. Тележка миновала знак и плелась еле-еле. Пешком бы быстрее двигались.
Я вздохнул, ни в чем не виня Министра, и прикрыл глаза. Вот сейчас батоны нас нагонят и почикают без всяческих проблем.
Но проходили секунды. Пролетали минуты. Ничего не происходило.
Я открыл глаза, заглянул за широкую спину Министра, который грустно сидел, сложа сильные руки на коленях, и сердце мое наполнилось радостью.
Батоны тоже любили детей. Они плелись с точно такой же, как и у нас, скоростью, яростно сжимали автоматы, но даже и не думали стрелять. Они только знаками показали мне, что неплохо бы остановиться, прижаться к обочине насыпи и сдастся. Но я отрицательно покивал головой. Речь шла не о простом штрафе за превышение скорости, а о наших жизнях.
— Конец всем ограничениям, — Кузьмич кинулся к Министру, чтобы сообщить эту новость.
Министр встрепенулся, обнаружил, что все мы в целостности и сохранности и вновь налег на рычаг. Через минуту наши преследователи повторили этот маневр и мы вновь понеслись по степи. Средь ковыля. Редкой осоки. И папоротника.
Сколько это продолжалось, не знаю. Часы у меня сперли, а по местному светилу времени точно и не определить. Часа два, наверно. Не меньше. Мне даже уже надоело все. Едем, едем, а впереди нет даже намека на спасение. Батоны не отстают, но и не стреляют. То ли патроны кончились, то ли им самим все надоело, кто знает.
Я валялся, задрав ноги к небу и разглядывал проносящиеся над нами облака. Министр, словно заведенный, ритмично работал рычагом, с каждым качком уменьшая сумму выплат за спасение. Это очевидно. Иначе с чего бы это он считал каждые свое движение. Слух у меня превосходный и в данную минуту Министр уже разменял пятый миллион.
Кузьмич, все это время работавший за впередсмотрящего, подошел на широко расставленных ногах к Министру и подергал его за штанину.
— Чего тебе? — спросил Министр, недовольный, что его оторвали от счета.
— Писать хочу, — сообщил робко Кузьмич, умиленно хлопая ресницами.
— И я, — подхватил я хорошую идею.
— Начинается, — забурчал Министр, но на тормоза нажал. Видать и его приспичило.
Мы остановились и, разминая спины, спрыгнули на щебень.
Телеги преследователей остановились от нас метрах в ста и батоны быстро рассыпались по сторонам. С маком налево, с тмином направо.
— Хорошо, — сказал Кузьмич, поглядывая на небо.
— Хорошо, — согласился я, поглядывая туда же.
Министр нас не поддержал, потому, как убежал подальше в кусты. Он человек служивый, ему обильную кустистость подавай.
— Эй! Вы там! Долго еще? — батоны залезли на свои повозки и ждали только нас.
— Сейчас, — махнул им рукой Кузьмич и хихикнул, — У Министра большие проблемы.
Батоны вежливо захихикали. Вроде бы и нормальные ребята, когда не стреляют.
— Я те щас дам проблемы, — треща ветками, Министр вылез из кустов и свободно расправил плечи. Потом обратился к преследователям, — Чего разорались? На пять минут не отойти?
Батоны смутились от справедливого Министерского гнева и ничего не ответили.
Министр вскарабкался на телегу, поплевал на ладони и крикнул:
— Поехали.
И погоня вновь вошла в свое обычное русло.
На следующее утро, когда я проснулся от холодного тумана, нагло пробирающегося сквозь пиджак, ничего существенно не изменилось. Мчались мы с постоянной скоростью, не отрываясь, но и не приближаясь к преследовавших нас батонам. За ночь останавливались раза три. Перекусить, то да се. Один раз пришлось притормозить, чтобы помочь батонам поставить их тележку обратно на рельсы. На повороте под откос слетели.
Я протер глаза, посмотрел сначала на Министра, который похрапывая, не забывал работать рычагом и шевелить губами, считая качки. Потом на преследователей.
— А куда они делись? — батонов не было нигде видно.
Министр тоже проснулся, бросил рычаг и посмотрел вдаль прищуренным взором.
— Не выдержали дикой гонки, — предположил он, — Кишка у них слаба. И что нам теперь делать?
Здесь Министр был прав. Без преследователей наше бегство теряло всякий смысл. Оно ведь как получается? Как только проходит чувство опасности, сразу хочется кушать и пить. А у нас ни того, ни другого. Не копать же посреди степи артезианские колодцы. Да и не умеем мы это делать.
В полной растерянности, и даже где-то в безысходности, мы неторопливо двинулись дальше, надеясь на чудо. На него всегда надеешься, когда сделать сам ничего не можешь. И, как ни странно, чудо произошло.
Телега наша уперлась в тупик.
То, что уперлась, еще не чудо. Упереться может каждый и без последствий для себя и для истории. Чудо было в другом. Мы прибыли на местное взлетное поле.
— Чудеса! — молвил Министр.
— Так не бывает! — вторил ему я.
— Надо было ему ребра еще поломать, давно бы здесь были, — непонятно о ком, непонятно для кого сказал Кузьмич.