— Победили мы, поэтому и живой, — ласково ответил я, поглаживая ее руку. Куколка на нежности не отвечала и только морщилась.
— Со мной все в порядке?
— Оба крыла в смятку, — сообщил я радостно, готовясь принять полагающуюся мне порцию благодарности. Даже губы насухо вытер и слюну проглотил.
— Идиот, — неожиданно сообщила мне куколка, морщась и постанывая. Про шамканье, которое ей так шло, я уже говорил.
— Почему это? — я немного обиделся. Не ожидал, что меня вот так обломают.
— Да не ты, — успокоила Ляпушка, — Вот этот, — она показала на распростертое тело КБ Железного, — Говорил, что ты чмо натуральное и выше своей задницы не прыгнешь. А еще он говорил, что ты урод радикальный. И еще, что ты тупая свинья. И еще, что…
— А хорошего, значит, ничего не сказал, — прервал я Ляпушку, — Про сердце мое смелое. Про душу преданную. Про то, что крестиком могу вышивать?
— Про крестики ничего, — наморщила лобик Ляпушка, — А, вспомнила! Убеждал он меня, что ты импотент. Что это такое, я не знаю, но КБ говорил убедительно.
— Так я могу опровергнуть данные лживые сплетни, — я завалил Ляпушку и вытянул губы трубочкой. Не тут то было.
Куколка шлепнула меня по губам и сообщила:
— Нет. Никакого секса. Только после свадьбы и рождения ребеночка.
Обдумывая слова Ляпушки, я плелся вслед за Кузьмичем, который летел рядом с бывшей куколкой, обсуждая мелочи предстоящей свадьбы. А также процент первого помощника от ожидаемой прибыли от наследства.
Странно как-то все получилось. Я больше года по свету мотаюсь, эту, простите, дуру выручаю. Рядом со смертью шагаю, сказки ей рассказываю, чтоб слишком не приставала. И что получается? Никакой благодарности. Никаких нежных слов. Даже спасибо не сказала. На фиг такое надо.
От лифтовой шахты до Корабля мы шли по раскатанной красной дорожке под фанфары местного самодеятельного духового коллектива. Преимущественно из бывшего танкового батальона.
Я плелся последним, принимая на грудь остатки поздравительных букетов из сушеных веточек можжевельника. Обычай здесь такой. По дороге развязался на ботинке шнурок. И я, то и дело уворачиваясь от букетов, вдруг подумал, что именно этот пустяковый факт развязанного шнурка останется в памяти местного населения. Ни наши подвиги, ни пролитая кровь и громкие победы. А именно болтающийся во все стороны шнурок. История любит вспоминать мелочи.
И стало мне неожиданно легко и весело. Черт с ней с Ляпушкой. Пусть она подавится состоянием паПА. И с Кузьмичем черт. Никуда он от меня не денется. Важно другое. Я открыл для себя удивительную правду. И заключается она в двух словах. Жизнь продолжается.
На планете мы гостили еще трое суток. Устраивали быт местного населения. Распускали в места постоянного картирования ополченцев. Возвращали из болот партизан, которые вдруг проявили удивительную активность и стали по ночам подкидывать бомбы под Вселенский, думая, что это вражеский объект.
Втайне от первого помощника, и особенно от Ляпушки, я подписал секретное соглашение с местными органами самоуправления, согласно которому вся добыча с местных рудников продавалась исключительно мне. Про друзей я, конечно, тоже не забыл. Прикупил по случаю Кузьмичу местный сухарный завод, а на Ляпушку записал всю прибыль от использования в сельском хозяйстве стратегического бомбардировщика, который окончательно переоборудовали под почтовый кукурузник. Хуану со всем его семейством выкупил на корню только зарождающееся на планете меховое производство.
Только Вселенский остался как бы без подарка. Но я подумал дня два и решил, что лучшим для Корабля подарком станет индивидуальная стоянка, оборудованная по последнему слову науки и техники. С посадочной площадкой украшенной золотыми звездами.
Спустя три дня всеобщего празднования и веселья мы улетели. Провожать нас явилось все здравомыслящее население планеты, включая несознательных партизан, которые по случаю торжеств вышли из подполья.
Мы взлетали на «бис» пять раз, проделали в атмосфере планеты несколько фигур высшего пилотажа, на прощанье высыпали из бомболюков заранее надутые шарики в количестве двух тысяч пятисот и одного белого голубя, который, как бы, символизировал несокрушимую дружбу. Голубя поймал Кузьмич, когда тот нагло клевал предназначенные первому помощнику сухари.
Выйдя на околопланетную орбиту, Вселенский взял курс на Землю, включил маршевые силовые установки и на супер какой-то световой полетел прямиком к дому.
Сразу же после взлета Ляпушка уединилась в самовольно занятом отсеке для отдыха. Я попробовал пару раз туда зайти, но куколка категорически в приеме отказала, мотивируя это тем, что очень устала и ей требуется длительный отдых для восстановления сил и жизненной энергии.
И вообще, как-то все вдруг стало не так.
Кузьмич целыми днями и ночами просиживал за высчитыванием процентов от своей доли. Он намеревался выпросить у паПА кусочек Лунной поверхности и построить сухарно-упаковочный комбинат. Чтобы сухарями своими заполонить всю землю и далее всю галактику. С его рвением к работе у него может все получиться.
Хуан практически не вылезал из коробки, ожидая, пока на нем не отрастут новая шерсть. Я ему посоветовал почаще принимать ванну из крапивы, но Хуан меня неожиданно послал, заявив, что у него совершенно иная структура, чем у нас, у людей.
От Корабля тоже было мало толку. Любой разговор он сводил к одному. Сколько звезд ему выделят, и куда он их всех малевать станет.
А я? Я тосковал. Кончились наши приключения, кончились героические походы и перелеты. Что впереди? Ничего хорошего. Серая жизнь в серых городах, с серым небом. Вселенский на вечную стоянку, пока сам не поймет что к чему и не сбежит в поисках лучшей для себя доли. Хуан непременно попросится к Бабаяге. Шерсть отращивать. Там и сгинет навсегда.
Кузьмич займется финансами. И толку от него, как от хорошего друга больше не будет.
Ляпушка? Не знаю. В последнее время идея свадьбы меня совершенно не прельщала. Странная у нас любовь какая-то. Не взаимная. Хотя, кто говорил о взаимной любви? Так, проблески.
Вот с такими горькими мыслями и событиями мы приземлились на домашней посадочной полосе. Корабль спустил парадный трап, пробурчал, что ему было приятно с нами летать и замолк. Все попытки поговорить с ним заканчивались пустым миганием лампочек и слабыми разрядами тока.
Я собрал нехитрые пожитки и, никого не дожидаясь, вышел на взлетное поле.
— Добрый день, молодой хозяин, — Бемби висел рядом, приветливо гудя внутренним трансформатором, — Сообщить о вашем прибытии?
— Сообщи, — безразлично сказал я, — Братья мои здесь? А паПА где? Передай, что я попозже с ними встречусь.
Не обернувшись на тяжелый, прощальный вздох Вселенского Очень Линейного, я зашагал через поляну к дому. Потому, что не мог. Я чувствовал себя предателем.
Не заглядывая в оранжереи, не слушая доклады дворецких о состоянии коллекции, я прошмыгнул в кабинет, где и заперся. Не только от всего света, но, прежде всего, от самого себя.
В почте было несколько сообщений. Одно из них от Министра Культуры, который сообщал, что объединенное правительство оценив мои заслуги перед человечеством готово предоставить мне статус полноценного гражданина. С одной оговоркой. Замена не менее восьмидесяти частей тела урода на искусственные и испытательный годовой срок.
Я тут же ответил Министру, что премного благодарен за честь, но единственное, на что могу согласиться, так это на замену одного единственного зуба. А на статус мне наплевать, потому, что я и в своей шкуре чувствую себя достаточно хорошо.
Может это поспешный шаг с моей стороны, но я, прежде всего, являлся личностью, и не хотел походить на остальных количеством искусственных вставок, влияющих на долголетие. Проживу столько, сколько проживу, и эти будет моя жизнь.
Также в почте имелось несколько заманчивых предложений от заказчиков, с просьбой отловить на просторах Великой Галактики редкие экземпляры бабочек.