У дверей в отсек, с крюком вместо перекладины, я на мгновенье замер.
Динь-динь. Дон-дон. Тихо-тихо. Грустно. Аж самому заплакать захотелось.
Открываю дверь и едва успеваю отскочить от блестящей волны самоцветов. Кузьмич, видя это, ругаясь, рвет на куски мешок, пинает ногами камни и проклинает тот день, когда узнал о реальной стоимости окружающих его вещей.
Я зашел внутрь, и куколка перестала плакать. Последний алмаз упал в усеянный камнями пол, и большие глаза ее мгновенно высохли.
— Динь-динь, — тихо зазвенела она.
— Без сознания я был, поэтому и отсутствовал, — пробурчал я, оглядывая захламленное помещение.
— Динь-динь.
— Да нет, — я потрогал ссадину на щеке, — Все нормально. Пустяки. Заживет до свадьбы.
— Динь-динь-динь.
— Я ему потом все крылья пообломаю, — пообещал я.
— Динь. Динь — дон.
— Конечно, скучал. Куда ж я денусь. Вот как сознание потерял, так с того времени и скучал.
— Дон. Дон-дон.
— Нет. Теперь никуда не исчезну.
— Дон. Динь — динь-динь.
Я вытащил носовой платок, пристроил его на носу у куколки, она хрюкнула и высморкалась.
— Динь.
— Это от перемены климата. У меня тоже сопли от этого случаются. Пройдет. Ты только больше не плачь, ладно?
— Динь.
— Вот и замечательно.
За спиной раздался подозрительный шорох. Я повернулся.
Держась за металлический косяк, там стоял Кузьмич с разодранным ранее мешком, и смотрел на нас выпучив глаза.
— Командир! Ты что?
Я поднялся с камней, подбросил один из них высоко вверх, и ловко поймал обратно.
— Что, Кузьмич?
— Ну, ты это… Разговаривал с ней.
— Ну и что? — камень-изумруд стоимостью в несколько тысяч брюликов вновь взлетел к потолочным переборкам.
— Да нет. Ничего, — встряхнулся Кузьмич, — Нет. Чего. Ты же с ней так разговаривал, словно понимал, о чем она звякает.
— Ну, понимал, — камушек срикошетил о переборку и отлетел в угол отсека, — И вообще Кузьмич, подслушивать чужие разговоры нехорошо. Усвой это на будущее. А теперь вали отсюда порядок наводить. А то меня так и подмывает вспомнить некоторые обстоятельства положившие начало этому бардаку.
Кузьмич еще несколько секунд потаращил на меня глаза свои бесстыжие, потом пробурчал: — "С ума сойти можно", - и отправился выполнять поставленные перед ним задачи.
— Динь.
— Не слишком-то я и строг, — повернулся я к куколке, — Слушай, а как это у тебя получается?
— Динь-динь. Динь-динь.
— Думаешь? Может и права ты. Одно целое всегда легче понять. Ты повиси тут. А мне пора в рубку. А то без меня они там черт знает что, натворят.
— Дон-дон.
— И вернусь я, как только освобожусь.
Я помахал на прощанье рукой и вернулся в капитанский отсек. Сел в кресло и принялся выискивать по карте место нашего местоположения.
Кто-то подергал меня за рукав. Этим кто-то мог быть только Кузьмич. На Корабле больше ж никого нет. Куколка не считается. Она только висеть может.
— Могу ли я обратиться, командир?
— Обращайтесь, первый помощник, — я еще не забыл его уколы шилом.
— Вот именно как первый помощник, и как первый друг, советник и товарищ, я хочу заявить, что твое поведение, командир, весьма настораживает команду. Эти странные разговоры с бубенцами. Эта странная либеральность с носовыми платками. Команда считает, командир, что с вашей головой не все в порядке.
Пришлось оторваться от карты.
— Волк тоже так считает? — обратился я к кораблю.
— Имеет место быть некоторое сомнение, — робко ответил Голос.
— Следовательно, — заключил я, — Это бунт?
— Не надо так, — Кузьмич оторвался от рукава и переместился в область глаз. Он так всегда делает, когда хочет, чтобы его слова дошли до самой глубины моего сердца, — Мы тебе, командир, только добра желаем. Пойми нас правильно. Ты с будильником, как с женой родной лясы точишь, и лицо при этом у тебя самое одухотворенное. А ты, командир, хоть раз видел себя в зеркало, с лицом одухотворенным? Дурак дураком. Вот мы и думаем, что ты рехнулся.
Может и правда у меня того… не все в порядке? Умом могу понять, что с коконом я не мог общаться. Тем более такие слова нежные в светлой памяти не говорят. Да вроде и голова нормально работает. Что хотел, то и говорил. А то, что понимал звон ее, так это наваждение. Совсем запутался.
— Значит так, — я резко вскочил с кресла и ткнул пальцем в Кузьмича, — Как командир корабля, хотите вы этого или нет, приказываю прекратить все разговоры о коконе до особого на то распоряжения. В случае невыполнения приказа виновные будут назначены во внеочередной наряд. Вопросы есть?