— Определенно сдохла. Сердце, если оно у нее и было, не выдержало перенесенного позора и порвалось на мелкие куски. С обширным излиянием в мозг. Если он, конечно, тоже у нее был. Как думаешь, командир, а если ее выпотрошить, внутри найдем что-нибудь. Ты понимаешь, о чем я? Так я за ножичком смотаюсь?
— Все мало тебе, — я тоже прислушался. Дыхание отсутствовало. И сердце, прав Кузьмич, не стучит, — Жива она.
— Это почему это? — у Кузьмича всегда было не в порядке с логическим мышлением.
— А потому, что за ветку держится. Ты бы за ветку держался, если б помер?
— Это постишемический синдром, — выпендрился Кузьмич, — Я о таком в медицинской энциклопедии читал. Остаточные спазмы тела и все такое.
— То-то и дело, что все такое. Организм не человеческий, нам его не понять. Пусть повисит, может и очухается. Вдруг она в спячку впала?
Кузьмич покрутил пальцем у виска.
— Ага! В спячку. В кому. И надо было тебе к ней лезть?!
Посовещавшись немного, мы решили оставить все как есть. Пусть висит, пока не протухнет. А там видно будет, что с коконом делать.
Наступил вечер.
Кузьмич мирно посапывал в две дырки, завернувшись в мой походный носовой платок. Дремал в углу дворецкий, которому не досталось новых модулей памяти. И я, уронив голову на грудь, дремал, отрешившись от тревоги и суеты.
По поводу завтрашней доставки к паПА пресловутого "каравая" решение было давно принято. Торжественно сходим с дистанции. Без лишнего крика и шума. В связи с неполным составом команды.
Старинные часы, которые подарил мне паПА на восемнадцатилетние, мерно отсчитывали мгновения.
Кстати, я про эти мгновения стих в юношестве сочинил. Вот. "Летят, они как заряды бластера у виска. Мгновения. Мгновения. Мгновения". Сильная вещь. Там и продолжение было, но сейчас уже не помню. Что-то, про то, что эти самые заряды бластера приносят кому-то дырку, величиной с кулак, а кому-то памятные медали.
"Бум! Бум!" — отзвенели часы положенные два часа после полуночи.
"Динь, динь" — толи послышалось, толи во сне привиделось.
Я продрал глаза, растер лицо руками, прогоняя наглую дрему, посмотрел на часы, правильно ли на страже стоят.
"Динь. Дон-дон-дон-дон".
Из полутьмы на меня смотрели, не моргая, два красных глаза куколки.
Жива. Оклемалась.
Стараясь не разбудить Кузьмича, я на цыпочках подошел к кокону, и уселся возле него.
— Ну, ты и даешь? Напугала нас всех.
Куколка ничего не прозвонила. Только смотрела. Как странно видеть свое перевернутое изображение в этих огненных блюдцах.
— Я даже испугался. Честно. Вот ты сейчас смотришь на меня и думаешь, что врет все этот урод. Да? А я не вру. Знаешь… Пойми меня правильно. Я… Да и ты тоже, наверно, понимаешь, что вся эта затея с женитьбой пустая затея. Может быть на вашей планете, в вашем племени так и полагается, а у нас, у людей, все не так просто. Есть определенные условности.
Куколка заворочалась в своем коконе.
— Вот, вот, — я махнул головой на ветки, — У нас не принято висеть на деревьях. У нас, у людей, много чего не принято. Ты не обижайся. Мы, конечно, останемся друзьями, и все такое. Я буду беречь тебя, заботиться. Что нужно, то и сделаю. Но вот про женитьбу давай забудем. Понимаешь, о чем я?
Куколка вздохнула.
— Тут вздыхай, не вздыхай, а придется. И то, что мой паПА придумал, тоже не сделаем. Рассказать, что он учудил?
Красный огонь в глазах куколки на мгновение утих.
— Нас три брата. Каждый привез по…, как бы помягче…, а все-равно, по невесте. И паПА сказал, что отдаст состояние тому, чья жена окажется лучшей. Во всех отношениях. Поэтому к завтрашнему дню вы должны достать "каравай". Представляешь? Каравай. А я даже не знаю, что это такое. И никто не знает.
— Кажется, я знаю.
— Да откуда ты то можешь знать? Я все гиперссылки перевернул и ничего не…
Я наклонил голову набок, шмыгнул носом и сказал:
— А…
Куколка засмеялась. Засмеялась вполне обычным, человеческим смехом. Не похожим ни на звон колокольчиков, ни на будильник, ни на что другое. Только на самый обычный, тихий и вполне… как это говориться… одухотворенный смех.
— Да-а?! — снова сказал я и стал чесаться. Я когда сильно волнуюсь, всегда начинаю чесаться. ПаПА говорит, что это пережиток прошлого, не убитый во мне вовремя. Уж извините.
— Да, — просто ответила куколка.
— Ну, тогда… это… — я неопределенно помахал руками, оглянулся на Кузьмича, который и не думал просыпаться в столь необычайный момент, на дворецкого, который, зараза, вместо несения службы сонно свесил антенны и откровенно храпел резисторами, — … Привет. Привет, говорю.