По коридору сновали дворецкие, таскающие здоровые подносы с едой и питьем.
— Смотри, как папенька твой старается, — Кузьмич жадно принюхивался к пролетающим мимо подносам, — Смотри, смотри! Коньячок. Водочка кристальная. Салат "оливье" потащили. А вон грибочки маринованные.
У дверей в гостиный зал нас остановила охрана. Здоровые мускулы-переростки под два семьдесят ростом приставили меня к стене и тщательно проверили на предмет оружия. Мои попытки доказать, что я жених, а также вроде бы и хозяин дома, ни к чему не привели. Правила одни для всех. Для этих ребят что хозяин, что простой человек, что гражданин, что урод.
Отряхиваясь и поправляясь от нанесенных помятостей, я распахнул двери, и вошел в зал. Чуть сзади тарахтел Кузьмич. Обыск его обошел стороной. Только чуть по шее проехались и напомнили, что б не гадил, где попало.
Народу-то! ПаПА как-то не сообщил, что соберется половина нашего мегаполиса. Вон Ивановы с дочкой приперлись. Наверняка думают пристроить ее какому-нибудь простаку. Вряд ли. Дочка, конечно, ничего себе. Только вот после неудачной посадки лунного челнока, своего у нее осталось — всего ничего. Верхний правый клык. Все остальное искусственное.
Петровы тоже здесь. Она бывшая мисс "Чукотский почтовый ящик". Он, дипломированный хакер. Детские компы ремонтирует. И Сидоровы явились. С сынком своим. Имя ему дали смешное. Вова. Настаивают, что в честь древнего русского героя баллад, сказок и песен Вовочки.
А журналистов, зачем паПА пригласил? Сам себе позор создает.
Кузьмич спланировал на плечо, ухватился за ухо, естественно, что мое, и стал комментировать происходящее.
— Кино снимают. А тебя никто и не собирается снимать, командир. Для них ты все тот же урод. Хоть и женишься. Вот двоих вас точно снимут. И завтра в новостях покажут. Как самую уродливую парочку года. Может, медаль получим. Или премию, какую. Смотри-ка! Народу сколько. Снова в этом зале ик… извини. Я говорю, снова в этом зале нет пустого места. Кстати, командир, ты бы иногда записывал мои слова. Уж больно складно получается. Как у того революционера первого, у дяди Пушкина.
Я попросил Кузьмича заткнуться. Жужжит и жужжит. Мало того, что ухо растянул, так еще и звоном своим надоедает.
Мои старшие братья, ослепляемые светом вспышек, давали интервью паре десятков журналистов. О чем? Наверно о сущности жизни. Они любят поболтать на этот счет. При моем появлении на горизонте, Вениамин обратил внимание пишущей и показывающей братии на прибытие еще одного героя дня.
Как я и предполагал, никакого эффекта. Никто не бросился спросить меня о смысле жизни. Никто не поинтересовался, что я думаю о ходе войны на северо-восточном векторе созвездия Цимбалы. Никто даже не удосужился узнать, какое у меня сегодня настроение. Только один голограф направил объектив и сголографировал меня с Кузьмичем на плече.
— В музейную хронику, — пояснил он, — В отдел "Очевидное невероятное".
Кузьмич моментально послал его подальше на двадцати трех языках. Не знаю, понял ли голограф все двадцать три, но ретировался он достаточно быстро.
— Развелось тут… — Кузьмич цинично сплюнул на пол, но промахнулся и попал на мой рукав.
Ожил Большой симфонический оркестр Земной Армии и Флота. Протрубил ста пятьюдесятью трубами, возвещая о начале церемонии, и этим спас бабочку от справедливого наказания.
— Земляне и землянки! Жители славного Полярного мегаполиса и гости! Просим любить и жаловать! Профессор археологии и уважаемый хозяин дома, генерал в отставке, гражданин Земного Содружества Сергеев!
На трибуну, установленную в самом центре огромного зала взобрался паПА. Как и положено, в таких случаях, на нем был оранжевый смокинг, штаны по колено, рукава по локоть. На носу пенсне в золоченой оправе. Он прокашлялся, помахал руками, прося тишины и, дождавшись ее, начал говорить:
— Раз, раз, раз. Проба, проба, проба. Проверка, проверка… Спасибо всем, что прибыли. Спасибо.
ПаПА перевел дух, пережидая очередные овации.
— Сегодня для всей моей семьи торжественный день, — скупая старческая слеза сорвалась с ресницы и поползла по щеке, — Я, отец троих детей, намерен женить своих, так быстро повзрослевших, сыновей.
Вспышки голоаппаратов направленных на скромно потупившихся старших братьев. На меня, конечно, снова ноль внимания.