Ляпушка то, предположим, не "наша", а моя. Зря, что ль, я через нее страданиям подвергался и жизнью рисковал. А она то молодец. Сидит на стуле своем, глаза в пол мраморный, плиточный уткнула и ладонь мою поглаживает. Типа, все нормально у нас, и без всяких конфронтаций и осложнений. А ведь потом и щипок мой вспомнить, и поглаживание. Ну да нам не привыкать, мы парни битые, привыкшие.
— А таракан-то твой где — паПА повертел головой хмельной, разыскивая Кузьмича.
— Он не таракан, паПА, — я укоризненно посмотрел на него, — Он самая, что ни наесть натуральная бабочка. Только мужского пола и очень одинокий.
— Да? — почему то удивился паПА, — А почему похож на таракана? Кстати…
Он переключил все свое внимание на бывшую куколку.
— Скажи-ка мне доченька, — быстро у него как все получилось, — А как же крылышки твои? Не мешают человеческому общению. Может мы их того… У меня и хирург знакомый имеется. Друг детства.
ПаПА всегда зрит в корень. Самую суть словил. Не знаю, как в остальном, а крылья-то куколкины при человеческом общении совсем неуместны. Помяться могут.
Ляпушка глазки свои застенчивые на паПА подняла и говорит голосом тихим, да ласковым.
— А вот это, старик, не твоего ума дело. Хочу с крыльями хожу. А хочу с хвостом. Что это за неравенство. Я женщина эмансипированная, самостоятельная. И что б больше разговоров таких, старик, я в этом доме не слышала.
ПаПА сказал:
— Ага.
ПаПА закусил нижнюю губу.
ПаПА задумчиво посмотрел на меня.
— А наследство мое, непосильным трудом нажитое, я разделяю все-таки между вами тремя. Между братьями родными.
Я пихнул ногой под столом ногу Ляпушки. Язык свой надо держать на месте, а не брякать им что попало. Ляпушка то и сама допетрила, что глупость сморозила, да уж поздно было. Брюлики и недвижимость распределена. И оказывается, в проигрыше остался я один. Братишки мои как были свободными, так и остались. А я, хоть и старался больше всех, получаю равную долю, да еще и куколку бывшую в придачу. И неизвестно еще, что из всего этого получится.
Куда ж Кузьмич то запропастился. Так всегда. Когда мне больше всего необходима его поддержка и его совет, он пропадает. Последний раз я его видел во время церемонии выдворения Джу Р Р Бенс и гражданки Коко из покоев отеческих. Кузьмич помогал их выталкивать. Даже, кажется, ногами помогал.
— А что сынок, когда свадебку сыграем? — паПА уже отошел от Ляпушкиного монолога и теперь старался побыстрее сбагрить и меня и мое сомнительное богатство на сторону.
— Свадебку сыграть всегда усеется, — сообщил я, вспоминая сдавленный всмятку кубок с надписью "Общепит" на донышке.
— А хоть завтра и сыграем, — весело так сказала Ляпушка и даже захлопала в ладоши от собственной сообразительности.
Я только собрался открыть рот и заявить, что категорически не согласен с этим заявление, как с непродуманным и ничем не обоснованным, но паПА уже ухватился за эту замечательную возможность.
— Завтра? С утреца? И на всю жизнь? Заметано.
Они ударили с Ляпушкой по рукам, обнялись троекратно и даже чмокнулись друг другу в щечки. Правда, паПА для этого пришлось согнуться в три погибели, да паПа к этому не привыкать. На раскопках только так ценную черепушку раздобыть и можно. Следом за паПА и братишки мои, ничуть не огорченные потерей невест, а, наоборот, весьма обрадованные, облобызали бывшую куколку.
— Совет вам, да брюликов побольше, — пожелали они.
А мне грустно так стало. Себя, конечно, грустно. Я ж не пожил, как следует. Мир не повидал. Может женитьба дело и хорошее, да только больно супруга ожидается нервная. Как что, сразу по морде. И за коленку ее не потрогай, и за места разные не похватай. А на паПА как она набросилась? Невеселая, по всему определению, жизнь меня ожидает.
Раздался треск дерева и двери, которые давеча развалила Джу Р Р Бенс, вновь сорвались с петель и рухнули на пол. В дверях висел взмыленный Кузьмич.
— Командир! Беда!
Кое-как трепеща крылышками, Кузьмич добрался до стола и без сил рухнул в только что принесенный холодец из говяжьих костей по десять брюликов за упаковку.
— Беда, командир!
Я быстренько привел его в чувство, напомнив, что его вид ни практически, ни теоретически не может испытывать усталость. А тем более быть взмыленным.