— Нашли... тех вьетконговцев, за кем шли?
Дэнни смотрел на жёлто-рыжий туман, поднимавшийся над холмами, словно грязная пелена над чем-то влажным, зелёным и гниющим.
— Нет... ни хрена не видать. Разведка обделалась на этот раз, но...
— Но, блядь, сержант, — влез белый со шрамом на переносице. — Давай правду, всю как есть. Ночью семерых потеряли, разведгруппу. Утром прочесали местность, нашли только кровищу. Зато... зато мы кое-что слышали.
Я приподнялся на локтях. В башке бешено застучало, потом боль замедлилась до ровного, настойчивого ритма, как барабанная дробь — бум, бум, бум. Затем и это стихло.
— Что слышали? — спросил я, и голос прозвучал тревожнее, чем хотелось. — В смысле, что именно?
— А ну пиздуй на периметр, капрал, — рявкнул Дэнни, впечатав в парня тяжёлый взгляд, тот ответил тем же, но лишь на миг. Белый растворился в зарослях — тихо, быстро, как крадущийся паук. — Слушай, Мак. Это же грёбаное нагорье. Город призраков, ёб твою мать. Ты тут бывал, ты всё это проходил, тебя это имело, ты знаешь всю эту чертовщину, что здесь творится. Чарли здесь, потом Чарли там. Идёшь по следу, разворачиваешься глянуть — а следа уже нет. Хрен поймёшь. Проклятая страна.
Я отхлебнул из фляжки Дэнни. «Джим Бим» — обжигающий, согревающий, настоящий.
— Не темни, Дэнни, выкладывай как есть. Я уже большой мальчик.
— Сказки всё это, — проговорил он. — Знал я одного пехотинца из 82-й дивизии. Говорил, сука, что сидел в засаде на вершине удобного холма, устроил себе шикарную зону поражения... и тут, блядь, совсем крышу снесло. Говорит, увидел девчонку в красном капюшоне с грёбаной корзинкой — неслась прямо в джунгли. А следом, да, говорит, здоровенный волчара, слюна с клыков капает, только не такой добренький, как в сказке. Огромный, злобный, на задних ходил, но с когтями, клыками и глазами цвета крови. Волк в джунглях растворился. Пехотинец говорит, так и лежал, вылупившись. Туман наползает, и тут визг, как у маленькой девочки, сечёшь? Что-то ломится через джунгли. Человек-волк, только теперь весь в крови, девчонка в пасти болтается, вся переломанная, разодранная, наполовину сожранная. Пехотинец говорит, давай мочить эту тварь, а пули сквозь волка проходят, как через дым. Волк вытащил девчонку из пасти, оторвал руку, сожрал, проглотил. Глянул на моего кореша, захохотал и исчез в джунглях.
Дэнни тоже засмеялся, но смех вышел натужный. Его явно колотило, пот катился по лицу, хотя вокруг стоял пробирающий до костей холод.
— Веришь в такое? Я — нет. Этот мудак вечно на кислоте сидел. Пиздабол. Сказки всё это.
Я молча смотрел на него. Кто-то сунул мне в губы прикуренную сигарету. Я затянулся — медленно, глубоко.
— Ладно, Дэнни. Твой кореш был обдолбанный. При чём тут сейчас это? К чему эти сказочки?
Дэнни любовно погладил ствол своей эмки.
— Просто в горах всякое дерьмо творится. Даже вьетнамцы знают. Мы потеряли семерых. Прошлой ночью слышим — что-то у периметра шастает... потом ещё один орёт и пропадает. Нашли кровь в кустах, и всё. Только следы огроменные, будто великан прошёл. Пулемётчик с М-60 очередь выпустил, базарит, видел, как что-то парня утащило. Спрашиваю его, что видел. Знаешь, что ответил?
Я мог представить. Ждал. Продолжал ждать.
— Тролль, говорит. Как из детской книжки. Знаешь таких? Которые в пещерах сокровища стерегут. — Дэнни начал смеяться, и смех этот так походил на припадок безумия, что я отвернулся.
— Где Жнец?
— С остальными взводами, идут по следу великана... давно не выходил на связь. Но сказал — вернутся или нет, до утра никакой эвакуации. И тебя это тоже касается. Сиди тихо. Ночка будет долгая, твою мать, Мак.
Так и вышло.
Тропический закат полыхнул над горизонтом, залив небо оранжевым, красным и жёлтым. Тени сгустились змеиными кольцами, оплели нас, выползая из всех тёмных расщелин и впадин, где прятались весь день. Серп луны выплыл в туманное небо — влажный кусок гниющего фрукта. Ночь принесла холод, укутавший меня ледяным саваном, а снизу от земли поднималась сырость, забиралась под плащ-палатку и в ботинки. Доносились крики ночных птиц и треск насекомых, иногда что-то шевелилось в затянутой туманом низине под нами. Никто не разговаривал, не двигался. Порой только позвякивало снаряжение. Лишь поэтому я понимал, что не остался последним человеком на земле. Когда глаза привыкли к темноте, я начал различать смутные фигуры, видел, как лунный свет очерчивает каску или ствол винтовки.
Я сидел с мокрой затёкшей задницей, но пошевелиться не смел. Повидал немало ночных операций, но эта была худшей. Самой худшей из всех.