— Первобытные?
— Вот-вот! Тёмные, гнилые, дикие, полны таких закоулков и схронов, куда никто отродясь не совался. Я не гоню, что вся эта херня правда, но есть тут места, куда лучше не соваться — там такое водится, что враз поседеешь и наложишь полные штаны.
Я спросил его про слова той старухи.
В его глазах что-то мелькнуло, губы схлопнулись в белую ниточку, но он тут же обмяк. Оскалился:
— А-а, эту байку я знаю. Ярды любят языком почесать. Один из их демонов, Мак. Вроде буки. Великан, людоед или хер пойми что такое — живёт в джунглях, шастает по ночам, башки коллекционирует. Страшилка, чтоб мелкота не борзела, втыкаешь? Будешь плохо себя вести — придёт и кумпол снесёт.
Я помолчал, никак не мог это просто так проглотить:
— И всё, что ли?
Он несколько раз облизнул губы, сжал кулаки на исцарапанном столе — аж костяшки побелели.
— Был... был у меня кореш из ярдов, Мак... как брат родной... жопу мою прикрывал столько раз, что со счёта сбился. Вогао звали, отмороженный был напрочь, зверюга. Рассказывал, как в детстве этого охотника за головами видел — забился под хижину и всё разглядел. Говорил, тварь футов семь-восемь ростом, чёрно-зелёная, гниющая вся, и смрад от неё — как от скотомогильника. С когтями. Здоровенными такими когтищами. Башку старейшине оторвала — и дальше почапала, как ни в чём не бывало. — Куинн дёрнул плечом, но видно было — его самого колотит. Взгляд намертво прилип к стене. — Как-то раз... мы с Вогао... полезли в горы и устроили засаду у ручья, думали, вьетконговцы там лазят. И тут Вогао что-то углядел — аж сам стал белее простыни. Показал мне. След в грязи, Мак, но... ёб твою мать, в два раза шире моего говнодава и, наверно, в два раза длиннее... не человечий след, разве что великан наследил. Вогао ни в какую не хотел там оставаться, талдычил — надо съёбывать до темноты. Я видел, как этот псих на пулемётные гнёзда с голой жопой кидался, с одним мачете в толпу вьетов влетал... отчаянный был, Мак, Христом-богом клянусь, отчаянный. Но этот след... обделался он по полной. Как с катушек слетел, чуть крышей не поехал.
— И чё сделали? — Я уже и сам чувствовал, как по спине мурашки ползут.
Куинн выдохнул, встряхнулся, как пёс после дождя. Хохотнул утробно:
— Съебались оттуда так, что пятки сверкали. Может, я бухой, может, крыша едет, может, джунгли мозги расплавили, но, богом клянусь, у этих людей чуйка на такие вещи звериная. Поживёшь с ними подольше, как я, и сам начинаешь нутром чуять. Там, наверху, Мак, я это ощущал... что-то... такое, от чего душа в пятки уходит.
После этого Куинн почти заглох. Так, побурчал вяло про операции, войну и хиппарей в Штатах, сказал, что, наверное, не вернётся домой после войны — не похоже это место на то, где ему хотелось бы кости сложить.
А меня всё не отпускали образы этого ёбаного дьявола-охотника за головами. Они преследовали меня как призраки, как грязное пятно на душе, которое не оттереть, как ни скребись.
И только много позже я допёр — почему.
3
Война кишела жуткими историями, и приходилось держать эту херню в башке в контексте, иначе точно крышей бы поехал. Один «берет» мне как-то выдал: когда брали в плен северовьетнамцев или вьетконговцев, офицеров и сержантов сплавляли на допрос в разведку, а рядовых гуков пускали на мишени.
— Наёмники нунг, которые с нами воюют — отмороженные ребята, Мак, настоящие звери по части копий, — говорил он. — Они и нас заставляют их мастерить и тренироваться. Ставим косоглазых к стенке и хуячим копьями. После того как я завалил десяток-другой этих пидарасов, так наловчился — не промахиваюсь. Но до нунгов мне как до китайской пасхи. Был там один — нахуй пробивал копьём двух вьетконговцев насквозь, да ещё умудрялся в стену за ними воткнуть...
4
Через три дня после Бай Лока я вляпался в такое дерьмо — не приведи господь.
Торчал в долине Плей Трап со взводом из 4-й пехотной дивизии, продирался через джунгли Центрального нагорья, карабкался по горам, отбивался от туч мошкары и москитов. Искал историю, вечно искал историю — и порой думал, что, может, лучшая история тут как раз про долбоёба-корреспондента, который постоянно лезет в самое пекло в поисках того, чего никогда не найдёт.
Мы растянулись по склону холма, как игрушечные солдатики, разбросанные в траве. Только трава эта была по самую грудь, и стоило высунуть свою дурную башку, как какой-нибудь гуковский снайпер мигом проделал бы в ней дырку, причём совершенно бесплатно. Воздух стоял тяжёлый и жаркий, пропитанный вонью гниющей подстилки и сладковатым духом тлена. До темноты оставался час, и в деревьях, что вздымались над нами и позади нас неприступной стеной, заливались птицы, а обезьяны верещали и носились по веткам как обдолбанные гимнасты.