— Скайлер! — крикнул Мэл на пределе своего голоса.
— У тебя был шанс сказать свои последние слова, Мэлоди. Теперь же, — она безмолвно подошла к подножию костра. — Теперь же тебе остается только молиться…
Таинственная тишина повисла на площади. Лица людей казались каменными, высеченными из гранита масками. Когда Мэл окинул их взглядом, ему почудилось, будто он находится в параллельном мире. Никто не собирался им помогать. И даже та, которой, как думал Мэл, стоило доверять, предала его и привела на плах своими же руками.
Скайлер наконец подняла глаза, чтобы в последний раз взглянуть на бывшего жениха.
— Я думал, у тебя есть ко мне чувства… — тихо прошептал он.
— Чувства? А у тебя они были? Нет, мой дорогой. Ты никогда не был честен со мной, я поняла это по кровавому пятну на твоей рубахе. О каких чувствах может идти речь… — женщина поднесла факел и медленно подожгла нижние поленья. — Но знаешь? Я все-таки сделаю тебе подарок на прощание и подожгу тебя первым. Тебе не придется видеть их смерти. Видит бог, ты мог бы облегчить свою и их участь. Если бы во всем сознался…
Закончив, она забросила факел прямо в центр костра. Искры разлетелись в стороны, моментально охватывая одежду и нижние края кафтана Мэла, который, стиснув зубы, чувствовал, как огонь начинает пожирать его тело.
Больше ничего не имело значения; вся жизнь, любовь и ненависть, желание спасти тех, кем Мэл дорожил, слилось в нем в единую мелодию боли. Он слышал крики отца и плач сестры — ее голос звучал сипло от дыма и постоянного напряжения, он слышал причитания матери, но громче всего, громче гоготания толпы и победных криков охотников, ревело внутри разгорающееся желание мести. Пламя заставило Мэла ощутить несправедливость всей кожей, он чувствовал свою беспомощность, но все же не было полымя безумнее, чем то, что сжигало его душу, и не было ничего, что могло бы остановить этот бурлящий поток. Огонь непримиримой мести родился именно в этот момент, а вместе с ним — желание спалить все вокруг своей болью. Мэл сжимал зубы и извивался в агонии, его кожа лопалась пузырями, а жадное пламя дошло уже до середины груди, но молодой колдун не проронил ни звука, чтобы не радовать скалящегося и клокочущего от радости Луция. В самый последний момент он поднял обожженные глаза и посмотрел прямо на Скайлер.
— Тебе не жить, тварь. Я вернусь за тобой, — только и прошептал он перед тем, как вырванная из груди душа покинула его тело.
Данте замолчал. От желания подшучивать и валять дурака уже не осталось и следа.
Они с Мэлом снова сидели на земле, слушая шелест теплого ветра в деревьях. Когда Марлоу закончил, настроение его окончательно испортилось. Он молча поджигал взглядом мелкие сухие листочки возле правого ботинка.
— Мэл… — тихо произнес лишенный слов Данте.
— Я был бы тебе признателен, если бы мы обошлись без твоих идиотских замечаний, — старший ворлок устало протер лицо ладонью.
— Нет, что ты… Я не буду, — Данте закусил губу и попытался найти подходящие слова, но они как-то не шли в голову, поэтому он просто спросил: — Но почему ты не сразу почувствовал опасность?
— Я был слишком молод тогда, моих сил не хватило даже на то, чтобы сорвать веревки, — горько буркнул Мэл. — Хантеры всегда были осторожны, носили с собой обереги и монетки. В тот день они навесили их на веревки, чтобы я не выбрался.
Вспомнив бармена, с которым и сам столкнулся недавно, Данте содрогнулся. Да, это он вполне мог понять.
— Ты не знаешь, выжил ли кто-то из твоей семьи?
— Нет. Меня казнили первым. Я больше никогда их не видел.
— Они могли бы остаться…
— Они не остались, Данте. Я пять сотен лет скитался по этой земле и не встречал никакого напоминания о том, что кто-то из них мог спастись. Торквемада уничтожила их, а я поклялся, что убью ее, как только мне представится такая возможность… За многие столетия я не раз встречался с ней. Она сжигала меня несколько раз, думая, что может убить. Но она ошибалась… — зеленые глаза Мэла полыхнули резвой вспышкой, когда у его ног загорелся особо крупный листик. — Однажды я сам найду ее. Когда она будет меньше всего этого ждать. И тогда она заплатит за все, что отняла у меня.
Его слова так походили на исповедь. В сознании Данте, свежие и четкие, промелькнули видения — он помнил, как встретил Мэла, когда тот впервые пришел в его церковь. Уже тогда преподобный знал, что что-то гложет душу этого человека, но теперь открывшаяся картина описывала все яснее некуда.
— Ну, она же не разбила твое сердце? — тихо прошептал Дантаниэл.
— К счастью, нет. Я никогда ее не любил. Скорее, доверял ей, никогда не считал ее опасной. И так просчитался. Торквемада сумела подобраться совсем близко, обманула бдительность и чуткий слух, на которые я полагался всегда, даже в минуты смятения. Я не услышал приближения катастрофы. А потом все, что мне осталось — просто стоять и смотреть, как рушится то, во что я верил. Она выжгла все живое, отняв у меня тех, с кем, как я думал, я буду жить вечно… — волосы темноволосого ворлока упали на лицо и прикрыли грусть в его глазах.
Дантаниэл не выдержал. Он опустился на колени и подполз к Мэлу, обнимая его за шею. На этот раз Марлоу не стал его отталкивать; он сидел недвижный как статуя и просто ждал. Данте прошелся пальцами по его волосам, по его шее. От его тепла Мэл почувствовал сотни легких бабочек в районе желудка — это ощущение не менялось никогда в течение всей его жизни.
— Мэл, тебе не нужно быть одному. Ты же знаешь, что всегда можешь положиться на меня и что я никогда тебя не предам? — тихо шептал Данте в его ухо. — Я всегда буду с тобой, убегаешь ты от меня или нет.
— Я уже говорил, что считаю, что мне смертельно повезло? — Мэл тяжело вздохнул и замкнул руки на его талии.
— Повезло или нет, не важно. Но если ты хочешь, чтобы я помог тебе найти Торквемаду и вывернуть ее наизнанку, я сделаю это. Ради тебя.
Марлоу отстранился от него. Лицо его было серьезным.
— Так, Данте. Вот чего я от тебя не прошу, так это лезть животом на вилы озлобленных средневековых изуверов. Мы неспроста скрывались от них все это время, хотя нас было четверо! Они тебе не по зубам, когда их слишком много. Пообещай мне, что ты не будешь делать никаких глупостей? Это только моя война, — решительно произнес колдун.
Дантаниэл молчал некоторое время прежде, чем дать ответ.
— Я сделаю все, как ты скажешь мне, Мэл. Но не проси меня быть снисходительным к этой твари, если она попадется мне в руки.
Сомнение читалось в глазах Марлоу. Данте знал, что у Мэла не было причин верить ему, — тот прекрасно осознавал, каким неугомонным мог быть его апрентис. Но Мэл молчал, и Данте просто привлек его к себе, чтобы скрепить их небольшой договор объятием.
Мэл прикрыл веки. Можно ли прожить годы, ни разу не поговорив о своих чувствах с кем-то еще? А как насчет бесчисленных лет скитаний по всем закоулкам земли в поисках ответов на свои вопросы?
Марлоу не хотел рассказывать о том времени, что он провел, восстанавливая свою жизнь после сожжения дотла, и потому умолчал о подробностях произошедшего с ним после инквизиции. Но в его памяти эти картины сейчас стояли живее некуда, появляясь клочками, как выцветшая мозаика.
Первое время сознанию Марлоу было некуда возвращаться. Все его тело, подвергнутое поруганию на площади перед лицом деревни, обратилось в изувеченную гору костей и плоти. Ворлок висел на столбе, в назидание всем в поселении, чтобы народ даже не думал отрекаться от веры, ведь Молот Еретиков не знал слова «пощада».
Тогда жители удивлялись тому, что сын колдуна не обратился в золу. Они видели в этом дурной знак и от страха перед необъяснимым несколько дней спустя срезали веревки и бросили Мэла прямо у подножия костра, не хороня его тело в земле.
Но Марлоу недолго провел в состоянии беспомощного эмбриона, обожженного, абсолютно без одежды, без возможности ходить или хотя бы позвать на помощь.
На тот момент он не колдовал по-настоящему ни разу, только слушал, как делал это его отец. Но тогда от этого зависела его жизнь. Придя в себя, он воздел ослепшие глаза к небу и продолжал мысленно бормотать все известные ему целебные заклинания, как если бы произносил их в последний раз всего час назад. Он полагал, в действительности они никогда не забывались. Его отец научил его всему. И это помогло.