Он кинул косой взгляд в сторону скрючившегося в клетке Калеба. Колдун сидел на корточках, сгорбившись и перебирая скрюченными пальцами в воздухе. Почти лишенный ума, он вечно шевелил губами, но не мог сказать и слова или даже произнести заклятие. Интересно, за что его постигла такая жестокая участь — вечно сидеть в заточении и служить пищей тем, кто стремился очистить мир от ворлоков?
Мики потряс головой, выходя из странного состояния. Задумываться о причинах не было его делом. Он просто должен был делать то, что говорил ему кодекс инквизитора. Он должен мстить!
— Не забывайте о том, кто вы, братья и сестры. Вы стоите на страже спокойствия этого мира, — дрожащий голос Скайлер отражался от стен. — Да пребудет с вами свет Молота Ведьм!
— За Молот Ведьм! — закричали со всех сторон возбужденные охотники.
— За Молот Ведьм, — тихо прошептал себе под нос Мики.
====== Глава 8. Упрямство и боль. ======
Аккуратно облизывая уголки рта, Элай приземлился у костра. Дагон и Данте околачивались рядом, Мэл сидел, отвернувшись ото всех и уставившись в ночную даль. Из своих собратьев только он один хранил загадочное и мрачное молчание. Лис и коршун взглянули на Данте и махнули головой в сторону Марлоу, безмолвно спрашивая: почему он такой?
«Забейте. Что вы, Мэла не знаете?» — слабо отозвался им Дантаниэл, не открывая рта.
Волчий ворлок потратил слишком много сил на то, чтобы докатить огромную замороженную клетку с Эмбером до того места, где любопытные глаза случайных прохожих перестанут преследовать их. Из-за перенапряжения желание ворочать языком у ворлока исчезло напрочь. Теперь ледяная машина стояла неподалеку, а Элай и Дагон периодически косились на Дантаниэла, которому они уже успели рассказать все, через что им пришлось пройти с этим мальчишкой.
— Почувствуйте мою боль, — только и ругнулся Дан.
— Мне кажется, тебе надо поговорить с ним, Данте. Вы не можете вечно бегать друг от друга, — заметил Элай, когда прошел еще час, в течение которого никто не проронил ни звука. — Хотя столкнуть вас лбами так резко не входило в наши планы, теперь выхода нет…
Из-за Эмбера, излучавшего холод одним своим присутствием, в горячем ночном воздухе висело натягивающее нервы напряжение.
— Спасибо за совет, Элай, — сухо поблагодарил Данте. — Но я не хочу получить воспаление легких. Я один раз чуть не умер от него, когда мне было сто пятьдесят.
— Да, это ужасная история, — сочувственно произнес Дагон. — Но нам в любом случае придется двигаться дальше. Мы наследили магией, и нам неплохо бы найти Деревню Чародеев, чтобы скрыться там. Мы так и знали, что вы с Мэлом направитесь в эти края.
— Мы пойдем. Но мы будем продолжать оставлять следы магией, если покатим эту тачку прямо так. А ты знаешь правила — они убивают всех и каждого, кто оставляет отпечатки ближе, чем на расстоянии пяти миль от границы.
— Я знаю. Именно потому и советую тебе найти подход к своему ворлочонку. Нас он и слушать не желает, — аргументировал Элай.
— А меня он слушать станет? — Данте раздраженно указал рукой в сторону глыбы льда, как бы говоря: вы сами-то в это верите?
— Он станет. Ближе тебя у него нет никого в этом мире. Мы следили за ним последние два года. Он скучал по тебе. Возможно, оттого он так злится. Ты… просто не будь собой… Постарайся помягче, у него… действительно сложный период. — Дагон зевнул и поднялся на ноги.
Дантаниэл опустил лицо в ладони. У него тоже был, мать его, сложный период. Сложный мальчишка. Сложные чувства. И сложный Мэл, который едва ли не издавал вибрации, как камертон, недовольный тем, что вся шайка снова собралась возле него без его согласия. Это походило на жужжащий улей, в который залетела чужая пчела. Рано или поздно субстанция снова рванет. Без вариантов.
— Мы спать, Изверг. А тебе я бы не советовал смыкать глаз, — Дагон красноречиво выгнул бровь, покосившись на машину, и похлопал Дантаниэла по плечу.
Братья улеглись возле костра, обнявшись, как две лианы. Элай поднял взгляд. Улыбнувшись брату, он поцеловал его в губы медленным и долгим поцелуем. При виде этой нежности бывший преподобный предпочел отвернуться и сесть к зрелищу спиной. Чертов пример счастливой любви, скользнувшей в вечность. Если бы так могло случиться с каждым, насколько меньше в этом мире было бы проблем.
Дантаниэл ощущал, как в голове его мечутся абсолютно противоположные мысли и воспоминания о людях, оставивших след в его жизни. Адам. Мэл. Эмбер. Все они вперемешку роились там и не давали ему покоя. Как странно. За последнее время Данте не так уж часто вспоминал о старой ране. Видение о потерянной любви, мучившее его столетиями, внезапно показалось зыбким призраком, слишком далеким и нереальным, чтобы чувствовать его тягу. Зато Эмбер теперь материализовался рядом. Данте не заметил, как его мысли снова утекли в другую сторону. Наверное, дело было в том, что ему хватало забот со своим апрентисом и со своим создателем, которые рвали его на куски, как две гарпии, перетягивая каждый в свою сторону. Дантаниэлу просто не осталось времени думать ни о чем другом, кроме них двоих.
Как всегда, после большого выброса магии, к ворлоку вернулась сверхчувствительность, жалость к себе и невероятная слабость. Кроме того, вывернутая после неудачного прыжка нога все еще саднила. Приступы своей и чужой боли не давали сомкнуть глаз, и в результате Данте провел время, любуясь на замерзшую машину и решая смертельно важный и не менее сложный вопрос: что сказать мальчишке, чтобы он прекратил пыхтеть как еж и выдавать всех вспышками хаотичного волшебства.
Братья и Мэл уже давно улеглись. Последний закончил чертить что-то на земле, затем встал, разделся, аккуратно сложил свои вещи и, превратившись в кота, свернулся клубком подальше от потухшего костра. Дан взглянул через плечо на его рисунок. Чертеж выглядел как огромная, исполосованная узорами змея, смотрящая на восток, а у Дана возникало мало представлений о том, что это значило. Он не лез к своему другу с вопросами, так что Марлоу просто тихо отошел ко сну. Он вообще мало разговаривал сегодня.
Данте не мог и мечтать о такой роскоши, как отдых. Он смотрел на дверь машины, ожидая любой пакости от своего взбалмошного, мать его за ногу, апрентиса.
Эмбер лежал на заднем сидении и тоже старался не спать и не думать. Он делал это не для того, чтобы успокоиться, а потому что поганый Дантаниэл терся рядом и мог подслушивать все его размышления. Эм столько времени жил в постоянном страхе перед встречей с ним, что теперь, когда она действительно произошла, ощущение реальности немного подводило.
Ему ничего не помогало. Мысли все равно упорно возвращались к одному и тому же. Едва погрузившись в них, Эмбер понял, что не может унять дрожь. Он коснулся своей сережки, которую носил, не снимая. Ощущая металл украшения, он не мог не поддаться желанию вспомнить некоторые вещи…
В голове его, непрошеные и незваные, всплыли картины, появление которых до этого момента удавалось подавлять. Эм вспомнил одинокие ночи, которые он проводил дома, точно так же поглаживая сережку и ощущая страшную тоску и одиночество. Он вспомнил мгновения отчаяния. Мгновения холода. Мгновения ожидания, когда взгляд его непроизвольно цеплялся за окно и за тот подоконник, на котором Данте так никогда и не появился. За целых два года!
Он совершенно забыл о том, что у него вообще был ученик. Разумеется, с чего ему помнить? Сколько таких же глупых мальчишек пали его жертвами на пустынных и темных дорогах штатов, пока он развлекался любимыми способами?
Эм стиснул обивку заднего сиденья. Самым страшным воспоминанием были даже не мгновения страха, а приливы желания чужого тела. И не просто тела, а именно прикосновений Данте — грубых, жестоких, но таких неповторимых и нужных. От этой привязанности оказалось так сложно избавиться, а сейчас, когда ворлок дышал рядом, чужеродное жжение забурлило с новой силой. Эмбер боялся этого больше всего, он опасался, что Данте почует его тягу. Он всегда все чуял.