— Ты куда? — хрипло спросил он, приоткрывая глаз ровно настолько, чтобы увидеть очертания собеседника.
— Покурить схожу на улицу. Спи… — мягко пообещал ворлок, коснувшись плеча мальчишки темными прядями волос с той стороны, где они были длиннее.
Он стянул с кровати сбившуюся простынь. За окном впервые за долгое время стояла промозглая осень. Ветер бросал в окно капли дождя и сырые листья, и потому в доме было немного прохладно. Данте замотал ткань вокруг бедер, направляясь вниз. На самом деле ему не хотелось курить. Ему хотелось немного остудиться, и он наделся, что ветер продует его темную голову.
Взяв свою зажигалку — ту самую, подарок Эмбера на Рождество — волк в раздумьях вышел на крыльцо. Он поежился от ледяных порывов и зажал узел плотнее, приземляясь на ступени, а потом всмотрелся в даль.
Улица казалась пустынной. Из-за тумана не было видно даже дальше кончика своего носа, и почему-то Данте почудилось, что с северной стороны тянет гарью. Он принюхался, улавливая этот запах. Наверное, местные опять подожгли какую-то харчевню. Обычное дело.
Данте сделал глубокую затяжку, с наслаждением пропуская дым в легкие.
— Угостишь сигареткой? — внезапно раздался рядом чей-то ровный, лишенный интонации голос.
Дантаниэл вздрогнул и поднял взгляд. Его лицо тут же стало серьезным и строгим. Через несколько секунд он увидел того, кто вырисовывался из тумана. Со всей этой чехардой и приключениями, которые обеспечивал Эмбер, мысли о ссоре с лучшим другом отошли на задний план. Данте вспоминал о Мэле, и, если это случалось, в душе появлялась лишь только ледяная, отчужденная прохлада. Он нахмурился еще сильнее.
Марлоу стоял над ним. Потрепанный чуть более, чем обычно, с потухшим взглядом и опущенными плечами, он напоминал тряпичную куклу, наспех скроенную из лоскутов разной ткани. Данте нехотя протянул Марлоу пачку сигарет — последнюю, что осталась с того дня, когда они вернулись из человеческого мира. Кажется, уже минула целая вечность, а ведь по обыкновенным меркам прошло всего несколько дней.
Мэл тоже опустился на ступени. Он взглянул на бесконечный, плотный, как сливки, туман. Хорошо, что дымка наползла на эту часть деревни сегодня: так отсюда не было видно пожара.
Горячая точечка гнева внутри у Данте уже не пылала слишком ярко, изливая свое сияние подобно целой звездной галактике. Странным образом он ощутил, что уже не хочет, да и не может выяснять отношения; его нервы и так были дырявые, как Швейцарский сыр.
— Чего ты хочешь, Мэл? — негромко спросил Данте, рассматривая тлеющую между пальцев сигарету. — Сказать мне что-нибудь еще? Что у меня есть брат или сестра, которых я никогда не видел и которых ты из лучших побуждений держишь у себя в подвале?
Мэл опустил взгляд, не отреагировав на колкость.
— Нет, Дан. Я ничего не хочу. Я уже попросил у тебя прощения. Но я жду твоего снисхождения… Я всегда знал, что день, когда мне придется тебе сказать правду будет не самым приятным для нас обоих.
— И потому тянул с этим триста лет, — понятливо кивнув, отозвался Дантаниэл.
В глазах Мэла читалась страшная печаль. Эти глаза, некогда горевшие как зеленый лед, теперь казались темными и пустыми, совершенно лишенными надежды. Примерно такую же пустоту Данте чувствовал и в себе, когда пытался найти хотя бы капельку понимания поступка лучшего друга.
В момент, когда они расстались два года назад, Марлоу решил, что ему лучше быть одному. Мог ли он уже тогда знать, к чему приведет его молчание? Наверное. Зараза одиночества и отчужденности давно проползла в его душу, разразившись там страшным заболеванием. Мэл не хотел ни с кем делить ни свои планы, ни свои мысли, ни свою жизнь. Возможно, ему вообще никогда не были нужны друзья?
Данте с шумом выдохнул струю дыма. Что ж, к этой мысли он уже привык. Его создатель всегда держал голову в холоде.
В лице Марлоу скользили трудноугадываемые эмоции. Не читая его разум, Данте мог бы предположить, что его выражение выдавало глубокое сожаление, тоску и горестное осуждение собственного поступка, но он воспринимал душевные терзания Мэла с прохладным равнодушием. Марлоу сам довел все до такого конца, и Дантаниэл не мог не возвращаться к одной и той же мысли: насколько все могло быть проще, если бы Марлоу хоть раз попытался посоветоваться, а не решал все один за двоих.
Через минуту тяжелого молчания Мэл докурил. Он выбросил сигарету и повернулся, взглянув на Данте. Налетевший порыв ветра взъерошил его темные волосы.
— В любом случае, — Марлоу тяжело вздохнул, словно решаясь сказать что-то еще, — я даже понимания не требую, я и сам не знаю, как поступил бы на твоем месте. Но я просто хочу, чтобы ты знал…
Данте слегка повернулся к нему, с подозрением ожидая еще каких-нибудь сногсшибательных новостей. Случайно встретившись с Мэлом взглядом, он ощутил, что зеленые глаза друга проникли в самую глубь его души. Данте вздрогнул от этой резкой перемены настроения. А затем, к удивлению, Марлоу порывисто пододвинулся и заключил Данте в объятия, так крепко, насколько хватало его сил. Он зажмурился, вдыхая знакомый запах сигарет и волчьей шерсти.
Дан не успел отреагировать. Старший товарищ поспешно произнес в его ухо:
— Ты знаешь, что лучше тебя друга у меня не было никогда. Я просто хочу, чтобы ты помнил об этом. Всегда.
Что-то в его голосе предательски дрогнуло. Выбросив сигарету, Мэл поднялся на ноги и поспешно зашагал прочь, больше не смотря на своего собеседника.
Дантаниэлу хватило всего секунды, чтобы опомниться. Он вскочил и рванул за другом, хватая его за руку. Темноволосый ворлок замер от рывка. Он стоял подозрительно молчаливый, отвернувшись и спрятав лицо в тумане. Туман — это все, что обступало их вокруг. Данте непонимающе потянул Марлоу к себе. Тот выглядел так, словно ему нужна была помощь.
— Марлоу, повернись ко мне…
Мэл только прикрыл веки, морщась от острой внутренней боли. Сердце Дантаниэла колотилось где-то в горле, потому что и он ощущал всеми клеточками души — сейчас происходило что-то неправильное, что-то было не так.
Когда Марлоу немного справился с собой и смог говорить, он опустил плечи. Данте силился разглядеть его лицо, но не мог. А затем Мэл глухо произнес:
— Знаешь, о чем я больше всего жалею?
Он медленно обернулся. На одну секунду Данте стало страшно от вида его больших, подернутых блестящей дымкой глаз. Быстрее, чем Дан успел понять, быстрее, чем он успел вздохнуть, Марлоу резко приблизился к нему. Выражение его лица изменилось с решительного на болезненно-обреченное. Он стиснул зубы, как если бы каждый шаг давался ему с огромным трудом. Небольшое промедление перед тем, как решиться. После этого Мэл притянул своего апрентиса к себе и порывисто стиснул его шею. Прикрыв ресницы, он нашел губы Данте, впиваясь в них поцелуем, от которого у черноволосого парня выбило дыхание. Данте так и стоял, парализованный, ощущая грубый напор человека, который всю жизнь запрещал ему целовать себя даже вскользь. Сейчас один владыка темного царства мог сказать, что творилось у Мэла в голове. Его рот казался таким властным и настойчивым. Данте почувствовал, как молния пролетела по всему его телу, заряжая каждую клеточку, заставляя сердце колотиться и делая дыхание прерывистым. Из-за этого он испытывал странную слабость и легкое головокружение. Мэл прижался к нему всем телом. От изумления Данте рефлекторно обхватил его одной рукой. Он раскрыл губы, немного подаваясь вперед и касаясь кончиком носа щеки лучшего друга. Боль, смятение и слепая обида отходили на второй план. Данте терялся в реальности происходящего. Поцелуй был такой горячий. Данте чувствовал губы Мэла как свои собственные, они оставили на его коже привкус горечи и тоски. Привкус разлуки. Дан захотел встряхнуть Марлоу за плечи и спросить его, что за концерт тот устроил, но не успел сделать этого: лучший друг прекратил поцелуй так же быстро, как и начал. Он отстранился от Данте, прикладываясь лбом к его лбу и крепко зажмуриваясь.