— Ну... Если ты хочешь знать, как я справлялся... Как и ты, сначала я был словно между двух берегов, отдалённых друг от друга, находился ровно посередине и не знал, к какому именно берегу мне направиться. Но теперь знаю, куда меня тянет. Я определялся несколько месяцев.
— Ты не совсем ответил на мой вопрос, — настойчиво намекнул Эм.
— Я знаю, я собираюсь с мыслями, погоди, думаешь, легко все помнить, когда тебе более трехсот лет?
Эм терпеливо ждал.
— Мое первое убийство… Это была женщина, из всего потока образов ее лицо я вижу лучше всего, — Данте зажмурился, стараясь припомнить детали. — Нам с Марлоу пришлось уехать туда, где нас никто не знал. Мы жили в большом городе, потому что нам нужно было питаться и скрывать свои следы… В один вечер мы повздорили очень капитально — такое часто случалось с нами тогда, — Данте усмехнулся. — Он сказал мне, что я не могу постоянно прятаться за его спину и что то, что он принес мне в тот вечер, — последнее, что я добываю не сам, иначе я никогда не научусь охотиться. Я кричал на него, говорил, что магия, которая текла в его венах, испортила мою жизнь, что я жду от него чуть больше сочувствия. Но сочувствие — это последняя вещь, которую стоит искать у Мэла…
— Это я знаю не понаслышке, — вклинился в его монолог Эм.
— Он даже вмазал мне тогда, до сих пор помню его взгляд.
Судя по голосу, Данте начал тонуть в памяти.
— Это так похоже на нас с тобой… — был вынужден признать Эм, внимательно слушая его речь.
— Да. Я отказывался признаваться самому себе в том, что Мэл хочет для меня самого лучшего. Именно он научил меня пить красоту этого мира, но также жаждать не только крови… Он делал для меня все, но поначалу я не ценил этого так, как должен был ценить.
— И что ты сделал в тот вечер?
— Ушел из дома. Шастал черт знает где две недели. Отощал, как дворовая собака, и в результате убийство — это все, что мне осталось. Я знал, что Мэл не придет за мной. При всей своей мягкости по отношению ко мне, поначалу он был ужасно суров там, где считал невозможным решать что-то за меня. Мне так казалось…
— Пока ты не стал как он.
— Да. Пока я не принял правила его игры. Он долгое время поил меня кровью, которую добывал сам. В день первого убийства я брел, куда глядели мои глаза, и нашел церковь. Святые места все еще тянули меня, я никак не мог отвыкнуть от мысли, что обратился против Бога, против того, кому служил верой и правдой всю свою жизнь…
— А потом?
— Потом… я обнаружил девушку. Она шла одна, было уже темно, двигалась по дороге мимо церкви и там, где не было домов. И я настиг ее. Она не кричала — у нее почти не было времени на это. Я взглянул в ее глаза, и она почти сразу потеряла сознание… Я приблизился к ней и опустил голову. Мне захотелось зажмуриться и ничего не видеть. Мне чудилось, что воздух вокруг благоухает запахом ее соленой кожи, ее крови. Ее белая рука некоторое время сжимала воротник моего сюртука. Потом голова ее безвольно откинулась назад, мне захотелось вцепиться в ее глотку...
— Не рассказывай в подробностях, — быстро предупредил Эмбер, почувствовав, что Данте начинает расходиться.
— Хорошо. Просто… Я хочу, чтобы ты понял, что это за ощущение, хотя бы на словах. Меня вдруг начала терзать невыносимая жажда. Я не мог отвести взгляд от ее лица — это было единственное, что я оставил нетронутым. Чем больше я забирал, тем больше мне хотелось. Я закончил то, что велела мне моя природа — природа хищника. Я чувствовал вкус ее крови на губах. После этого я некоторое время сидел молча и неподвижно, свыкаясь со случившимся.
— Ты почувствовал себя хорошо?
— Лучше, чем мог бы, — сознался Данте. — Мэл был мной очень доволен. Он наблюдал за мной с расстояния, прекрасно зная, что я не протяну без еды долго. Он успокаивал меня всю оставшуюся ночь. Я трясся и никак не мог принять тот факт, что я теперь убийца. Он говорил мне, что с такой трепетной душой, как у меня, я не смогу стать ворлоком и, если я когда-нибудь останусь без своего создателя, жизнь легко уничтожит меня. В то время, когда жил я, были совсем другие законы. Оказаться на улице одному не значило стать стопроцентным хищником. Это значило, что домашнее животное бросили в джунгли. Как долго оно протянуло бы?
— Как я без тебя. Недолго, — наугад предположил Эм.
— Недолго. Убийства были нам нужны. Мне пришлось в корне изменить себя.
— Ты всегда насилуешь свои жертвы? — задал новый вопрос Эмбер.
На этом моменте Данте замолчал. Он попытался заглянуть в лицо мальчишке, чтобы понять, откуда взялось желание задать такой вопрос.
— Нет. Иногда. Если я испытываю к ним очень сильное влечение, — осторожно сознался Данте. — Ты привлек меня своей красотой и невинностью. Я подумал тогда: «Как хочется, чтобы он стал моим».
— Но ты же получил, что хотел?
— Да. Просто со временем некоторые моральные границы — границы того, что правильно, что неправильно, — стираются для тех, кто живет вечно. Мы по-другому видим этот мир, Эм, понимаешь?
Эм кивнул.
— Но я умру, если я не буду этого делать, верно? В смысле убивать?
— Ты увянешь без этого. Чувство голода вытянет из тебя силы. Ведь ты уже... не жив, в привычном понимании этого слова.
— Я приму этот факт. Со временем, — Эм опустил голову.
— Конечно примешь. Если не хочешь убивать сам, первое время можешь брать то, что едим мы. Но вообще, старайся абстрагироваться от мыслей о том, что ты делаешь, когда ешь. Это поможет тебе…
— Наверное.
— По правде, меня удивляет в тебе это, Эмбер.
— Что?
— Ты ведь медик. Ты привык к тому, чтобы видеть трупы, почему для тебя так сложно просто принять все это, как ты принимаешь медицину?
Эм ухмыльнулся этому закономерному вопросу, он лишь удивился, почему Дан не задал его раньше...
— Калечить людей и помогать им жить — это совсем разные вещи, Дантаниэл. К тому же… меня всегда немного мутило от вида крови.
Данте изумленно поднял брови. Он потянул парня на себя, чтобы взглянуть в его лицо.
— Чего? — уголок его губы дернулся.
— Ничего. Никому не говори. У меня гемофобия* в легкой стадии, эта болезнь с детства. Я немного не такой... как все вы.
Навязчивое состояние, характеризуется страхом при виде крови не только на своём теле, но и у посторонних людей и сопровождается бледностью лица, дрожью, сердцебиением, а иногда и потерей сознания.
Данте недоверчиво просканировал мозг мальчишки, но, похоже, Эмбер не сочинял. Забавно, Дан никогда не замечал в нем такой боязни. Он не смог удержаться и заржал в голос:
— Как же тебя понесло стать врачом, горе вселенной?
Эм не хотел улыбаться, это получалось у него против воли при виде улыбки Данте.
— Я хотел стать судебным медиком. Помогать матери во всем, думал, что мы с ней будем работать вместе. Я не рассказываю этого никому и никогда. Ты... вроде как первый человек, который знает.
Данте продолжал смеяться. Эм слез с окна, чтобы посмотреть на него. Его хвост нервно мотался из стороны в сторону.
— Ты такое недоразумение, Эмбер, — всхлипнул Данте, утыкаясь в его плечо. — Ворлок, который болен гемофобией. Я должен рассказать это Мэлу. Я не смогу держать это в секрете, прости... Мы связаны заклинанием, помнишь?
— Да. Мы не держим секретов друг от друга теперь, — довольно язвительно заметил Эм. — Наслаждайся.
Данте прекратил рыдать через несколько секунд. Он подошел ближе к мальчишке, с улыбкой склоняясь к его лицу.
— Какие у тебя еще есть секреты, о которых я не знаю? — его руки по-хозяйски обхватили Эма, чтобы тот не вырывался.
Эм и не хотел, близость Данте срывала его крышу. Он потянулся к его губам, чтобы рассказать свой главный секрет о том, что ему хотелось, чтобы его создатель наклонился еще ближе, но не успел.
— Если вы не отключите эту штуку в два часа ночи, я разорву вас в клочья! — раздался из коридора характерный нервный рев.
Из темноты вынырнул встрепанный Мэл. В руке он сжимал мобильный Эмбера, который надрывался знакомой мелодией. Эм вспомнил, что видел свой телефон последний раз, когда уходил на работу пару дней назад. Он не часто использовал его, и потому батарейка еще не села окончательно. Сейчас трубка буквально надрывалась. Эм нахмурился. Он отобрал трубку у Мэла, прежде чем тот успел приложить его о стол или пол.