— Мы требуем, чтобы вы сказали правду. — В голосе Дмитрия звучит утонченная угроза. — Считайте это новой концепцией.
Хокинс ерзает, кожаное кресло скрипит под ним. — Разведывательное сообщество никогда не примет эти условия. Вы просите нас ликвидировать систему оперативной безопасности...
— Я прошу вас убрать программу убийств. — Я делаю шаг вперед, упираясь руками в стол. — Есть разница.
Кендалл с нарочитой аккуратностью закрывает папку. — А если мы откажемся?
Улыбка Алексея не касается его глаз. — Тогда мы опубликуем все.
Он кладет свой телефон на стол между нами, экраном к ним. Таймер ведет обратный отсчет — осталось двенадцать часов и сорок три минуты.
— Журналисты получат файлы в ближайшие двенадцать часов, если Алексей не остановит отправку. Публикации с указанием времени запланированы во всех крупных изданиях. Washington Post. New York Times. Guardian. — Каждое имя наносится как удар по телу. — Мы даем им имена, операции, цепочки финансирования, подписи под разрешениями.
Его палец зависает над экраном.
— Вашей карьере конец. Ваши агентства распадутся. Ваши семьи получают внимание от всех разведывательных агентств, которые годами пытались разоблачить это.
Наступает тишина, нарушаемая только мягким гулом вентиляции.
Плечи Кендалл опускаются. — Нам нужно время...
— У тебя есть время, пока не истечет время до отправки. — Николай встает, с текучей деловитостью застегивая пиджак. — Делай свой выбор.
Кендалл, прищурившись, смотрит на него, а затем продолжает читать контракт, составленный Николаем. Закончив, она берет ручку и подписывает документ, передавая его Уолшу, а затем Хокинсу.
— Иммунитет от судебного преследования за деятельность по сбору разведданных, проведенную в период с 15 марта по настоящее время. — В голосе Кендалл звучит профессиональная отстраненность, но ее рука дрожит, когда она протягивает подписанное соглашение через стол. — Полное расследование операций Sentinel начнется в течение семидесяти двух часов. Публичное заявление о прекращении проекта Паслен будет опубликовано завтра в девять утра.
Николай кивает один раз. — Приемлемо.
Он складывает документ и засовывает его во внутренний карман пиджака. Движение кажется небрежным, но я улавливаю напряжение в его плечах — осознание того, что бумажные обещания ничего не значат без рычагов для их выполнения.
Кендалл встает, разглаживая свой блейзер. — Файлы, которые вы отправите журналистам...
— Останутся в их распоряжении. — Тон Алексея не терпит переговоров. — Страховка.
— Это не было частью...
— Будет. — Прерывание Николая звучит абсолютно категорично.
Хокинс отодвигается от стола, стул скрипит по линолеуму. Его челюсть работает, скрежет зубов слышен в рециркулированном воздухе. — Это еще не конец.
В этих словах тяжким грузом звучит невысказанная угроза.
— Нет, — соглашается Дмитрий с острой, как лезвие, улыбкой. — Это не так.
Поскольку мы все понимаем реальность, стоящую за подписанными соглашениями и согласованными условиями, они отпускают нас, потому что уничтожить нас — значит уничтожить самих себя. Но в тот момент, когда этот расчет меняется, в тот момент, когда наша полезность истекает или наше кредитное плечо ослабевает...
Ножи вылезут наружу.
Мы направляемся к двери в размеренном молчании. Рука Алексея ложится на мою поясницу, пальцы распространяют собственническое тепло сквозь ткань моего костюма.
Позади нас голос Кендалл прорывается сквозь наше отступление. — Митчелл.
Я останавливаюсь, полуобернувшись.
Выражение ее лица остается профессионально нейтральным, но в глазах появляется более острый блеск. Возможно, предупреждение. Или осознание того, кем мы стали друг для друга — постоянной ответственностью в мире, который торгует чистыми ликвидациями.
— Не заставляй меня сожалеть об этом.
Эти слова звучат как обещание и угроза в равной степени.
Я не отвечаю. Просто поворачиваюсь и следую за Николаем к выходу, чувствуя, как взгляд Кендалл следит за мной, пока дверь не закрывается.
Эпилог
Айрис
Три недели спустя комплекс Ивановых уже не похожа на крепость, а больше на дом.
Я прислоняюсь к кухонному островку, наблюдая, как София пытается объяснить Эрику теорию современного искусства, пока он чистит свой Glock. Катарина сидит рядом с ним, переводя академический энтузиазм Софии в нечто, напоминающее связные предложения.
— Я говорю, что цветовые поля Ротко создают эмоциональный резонанс благодаря цветовым соотношениям...