К нам выбежал профессор:
– Поели? Собираемся! Вечером обещают туман.
– С чего вдруг в апреле?
– Себастьян, ты как в первый раз здесь.
– Как раз таки не в первый.
Мы сели в пикап. Смуглый махал нам в след.
Жеро возился с картой.
– Так, судя по всему, до Придата мы доберемся через четыре часа. Если заметите анеха, придется еще и поохотится.
– Профессор, сколько анехов вы обычно привозите с поездки?
– Максимум трех. Это за двадцать лет. А так и один – отлично.
Себастьян спросил, кто заберет вертолет.
– Конкистадоры отгонят его на базу.
– Мне показалось, что тот абориген не шибко был вам рад.
– Я могу его понять, Франка. Мы все-таки разрушаем их жизнь. Они никогда не смогут ассимилироваться, этот народ другой, полярный нам. Встреча с людьми для них достаточно болезненна, а мы постепенно наводим здесь свои порядки.
– Как вы считаете, когда перебьют всех анехов, сюда можно будет перебраться?
– В каком смысле, я не понял. Имеешь в виду построить здесь города?
– Вроде того.
– Если только для сумасшедших. Когда отстрелят последнего анеха, то перекинуться на лошадей. Затем пески сами выжгут местных. И вот, на Земле, плюс один сепсис.
Я ликовала. Какое счастье, даже не верю, что впереди показался оазис. После душной консервы, мы остановились у источника. На другой стороне, над водоемом склонилась лошадь. Она отличается от привычной домашней. У этой более тонкая шея; покровная шерсть как у изабелловой масти, но прилично длиннее, если сравнивать – как у гладкошерстной кошки, за счет шерсти жилистости почти не видно. Ноги высокие и тонкие, особенно пять, крутой пястный подъем. Репица широкая, блики на голубоватых волосках гривы. А главное – глаза. Я видела породистых кобыл с голубыми, зелеными, но глазницы лошади Охры похожи на человеческие – защищены лобными дугами и черной шерстью над веками. В чем еще разница? Нет существенной, но животное выглядит по инапланетному, опасно.
Мы сели на песок. Я вытянула загорелые ноги, хоть что-то приятное, и любовалась лошадью.
– Какие они красивые. Почему их не ловят?
– Запрещено. Эта особь водится только здесь, в особом климате. Эти лошадки слишком чувствительны. У всех образцов останавливалось сердце, когда пытались их чипировать и отправить отсюда. Поэтому наслаждайся, Франка.
– Он нас не боится.
– Он быстро бегает и мы далековато. А так, лошади мирные животные.
– Профессор.
– Да, Себастьян?
– Поглядите, вон, не та ли это девчонка?
– Твою мать, она! Бежит, похоже к нам. Ее не хватало. Только решил расслабиться.
Девушка поравнялась лошади и что-то ей кинула, похожее на яблоко или грушу.
– Вы еще здесь!
– Здравствуйте, девушка!
– Вы по-хорошему не понимаете.
– Вы о вчерашнем разговоре? Для вас такой тон называется “по-хорошему”?
– Я получила официальное разрешение на вашу депортацию, господин Ресем. Ловите.
Девушка бросила нам бумажный самолет. Жеро поднял с песка бумагу, развернул, прочел.
– Это какая-то ерунда. Я подчиняюсь непосредственно председателю президиума. А бумажка, ваша, подписана руководителем защиты прав животных, который так же повинуется председателю. Я возвращаю вам, ваш самолетик и впредь, будьте добры подходить более грамотно к такому вопросу.
Девушка порозовела. Она обратилась к лошади на странном грудном языке. Я выкатила глаза, когда зверь будто ей ответил. Лошадь плеснула копытом по воде, встала на дыбы и рванула с места.
Профессор дернул меня за ухо:
– Лингвистика.
– Я не понимаю.
Себастьян пояснил, что здешние люди говорят на трех языках, в том числе лошадином и на языке анехов.
– Такое возможно, профессор?
– Здесь не привычная для нас жизнь, Франка. Здесь иной ход развития человека, иной путь эволюции. Поэтому нам сложно друг друга понять.
Девушка крикнула.
– А не вы ли, профессор Ресем, писали в одной из своих статей, что человечество оскотинилось с изначального шага? Ваше общество, вы ведь говорили о нем? Так еже ли вы сами обличаете свое паршивое нутро, не значит ли, что мы, люди Охры, возможно можем оказаться существами более высшего дара?
– Вероятность присутствует.
– Тогда зачем вы насаждаете нам свои условия? Я, честно, уже не знаю как с вами охотниками, бороться. Никакие человеческие доводы вас не берут. Остаётся заставлять силой? Но как я, противник убийства анехов, могу тем же самым способом сеять мир?
Я помню, как вчера мне эта девушка показалось некрасивой: мускулистые ляжки, лиственная переносица, квадратное лицо с наточенными углами, как болт у винта насажен на ребристую шею. Однако сейчас, полярные блики на черных радужках будто кокетничали, и лицо ее освежилось от заигрывания молодости. Розовые губы, почти рассыпчатый мел, собирали вытянутые дугообразной формы пальцы. На ключицах наброшено тонкая белое платье, видны небольшие соски. И пробирающаяся к ним с затылка дорожка пота. Почему-то она мне нравится.