— Хорошо... — наконец согласился великий князь. — Дам я Василию Переяславль!
Софье поблагодарить бы великого князя, большой, поклон отвесить, но кровь своевольного Витовта забурлила. Вскинула княгиня красивую голову и отвечала:
— Переяславлем решил моего сына задобрить? Удел моего сына — Москва!
Софья Витовтовна ушла, не взглянув более на великого московского князя Юрия Дмитриевича.
В самом углу горницы в огромной клетке сидел филин. Взгляд его был устремлён куда-то вдаль. Филин аукнул, потоптался на месте и потом затих. Время-то вечернее, вот и не спится старому разбойнику. Скучает он по вольному простору. Даже сытная еда не может заменить сладость долгого полёта. Этого филина Юрий Дмитриевич прошлым летом отбил у лисы, когда гостил у свояка. Крыло у птицы было повреждено, и летать она не могла. Кто знает, может быть, тогда филин принял неволю благодарно, ведь его ожидала зашита и сытная пища. Филин не противился, когда князь посадил его на руку. Даже через кожаную перчатку он чувствовал его крепкую хватку.
Свидригайло предупредил князя Юрия:
«Будь осторожен, князь, филин — это исчадье ада».
«Почему?»
«Разве добрая птица будет промышлять ночью? А эта от солнечного света скрывается. Посмотри на сокола, — показал он в небо. — Солнце едва взошло, а он уже в полёте. Филин ночная птица, потому что со злыми силами знается. Это и по нашей вере и по вашей — всё едино!»
Может быть, и следовало выслушать свояка — тот зла не пожелает, но верх одержало сложное чувство: жалость к птице и ещё желание испытать собственную судьбу. Филина Юрий провёз через всю Русь до самого Галича и вот сейчас вспомнил о предостережении Свидригайло.
Юрий Дмитриевич подошёл к клетке, распахнул её. Птица недоверчиво взглянула на хозяина, слегка наклонив крупную хищную голову. Перья на затылке чуть приподнялись, видно, осерчал старый филин. Разве может скоро поверить в свободу птица, так долго прожившая в неволе?
— Ступай! — поторопил Юрий Дмитриевич филина.
Строгий голос Юрия, а может, близкая свобода, жажда полёта, которая никогда не умирала в филине, заставила птицу сделать первый шаг к своему освобождению. Этот шаг был неуверенный, как первый полёт.
— Ты свободен.
Так тюремщик говорит прощённому узнику. А тот всё ещё не верит в желанное освобождение, не смеет подойти к распахнутой настежь двери.
Юрий взял в руки птицу. Она не сопротивлялась — успела привыкнуть к этому хозяйскому и одновременно бережному обращению. Умные глаза филина смотрели в самое лицо князя. Потом Юрий распахнул окно и подбросил птицу вверх: не подвело крыло, пошло впрок скормленное мясо. Птица взмахнула крыльями и могуче воспарила над теремом, перелетела колокольню.
Даже крика прощального не услышал князь: в полёте птицы усмотрел радость.
А может, зря отпустил филина? Кто знает, возможно, эта ночная птица была его талисманом? Помощь тёмных сил сейчас ой как нужна!
Прав боярин Всеволожский, когда говорил, что нужно запереть навечно Ваську в монастыре; права Софья, когда говорила, что не может её сын остаться без удела. Была и третья правда — подсыпать в питьё зелья, никто и не узнает, как сгинул московский князь.
Велик город, а довериться некому.
— Ты спишь, князь? — Дверь чуть приоткрылась.
Вошёл Семён Морозов, любимый боярин князя, который выделялся среди других кротким и рассудительным нравом. Именно он служил кладезем всех его личных тайн. Ему Юрий Дмитриевич и доверил свою печаль.
Галицкого князя и боярина связывала давняя дружба: вместе они на соколиной охоте, вместе и на поле брани. Даже в Москве Юрий держал Морозова подле себя, выделив в великокняжеских хоромах палаты. Семён Морозов родом был из тверских князей и перед московскими шапку снимать не обучен. Потому московские бояре не любили его и ревностно наблюдали за дружбой великого князя и боярина. Наиболее ретивые не упускали случая очернить Морозова в глазах великого князя. И только Юрий Дмитриевич знал, что вряд ли найдётся в государстве более преданный ему человек, чем этот боярин с угрюмым лицом. Да и боярином-то он стал не так давно — по прихоти самого Юрия Дмитриевича, — а так помирать бы ему в безвестности.
Боярин от порога перекрестился на образа, прошёл в палаты.