Аленке всегда казалось, что государыня к ней добра. Она и не приметила, что царицын-то ответ неприязнь показывает. Однако, уж коли мастерицы в один голос твердят, значит, так оно и есть.
Тем временем государь Петр Алексеич побывал в Верху, да и улетел, снова побывал — и снова улетел… Мастерицы лишь перешептываются — совсем у него Авдотья Федоровна в опале…
Аленка шепотки слышит — только зубы покрепче сжимает. И в Успенский собор молиться бегает — образ она там приглядела. Именуется — Спас Златые Власы. Глянулся он девушке чем-то…
На огромном иконостасе, по правую руку от серебряных Царских врат, был тот образ древнего письма. Сказала ей старица, рядом с которой девушка стояла обедню, что власы те и впрямь жидким золотом наведены, оттого столь светлы. И был то — Спас Всемилостивый.
Как уж его Аленка приметила среди великого множества более почитаемых образов — одному Спасу, пожалуй, и было ведомо. В Успенский собор с того дня ходила она, как невеста к жениху, и раз уж предстояло ей однажды за убиенного пойти, то желалось, чтобы он был хоть с виду таков же, как Спас Златые Власы, именно таков, потому что другие образа вызывали почтение, а этот побуждал все свои скорби доверить, ибо был он воистину защитник, воистину воин Господень.
Аленка не умела говорить красно, да и придумать, с чего бы это ей образ так полюбился, не смогла бы. Однако именно ему каялась…
Но не расслышал Спас Златые Власы, что она, стыдясь, не молитвенными, а своими словечками бормотала. Не отвадил ту девку зазорную, Анну Монсову, от государя.
Вызвала Аленка тайно Пелагейку — пусть своим сильненьким словам научит.
Поверила она в Пелагейкины россказни, когда выяснилось, что карлица и впрямь то одного, то другого в полюбовники берет. Летом, когда верховые девки и бабы живут с государынями в подмосковных, она и вовсе совесть теряет — чуть ли не на всю ночь уходит. Осенью да зимой то и дело у Натальи Кирилловны в гости отпрашивается — и в Кисловке, где все приближенные к Верху людишки живут, и в Кадашеве, где царские ткачи поселились, и в стрелецких слободах у нее крестников, теток престарелых да кумовьев полным-полно.
Условились в переходе меж теремами встретиться, когда все заснут.
Уж как Аленка из подклета на цыпочках выбиралась, при каждом скрипе и шорохе каменея, про то лучше не вспоминать. И поспешила она — прибежала раньше карлицы. Ждала в полной тьме, хоть глаз выколи, и дрожала.
Вдруг чуть ли не под боком шлепнулось на пол тяжелое, да еще и крякнуло от боли.
— Ахти мне! — прошептала Аленка. — Да кто ж тут? Иисусе Христе, наше место свято!..
— Господь с тобой, девка, я это — Пелагея…
На ощупь добралась Аленка до карлицы, помогла встать.
— Чтоб те ни дна, ни покрышки! — ругнула Пелагейка незнамо кого. — Масла, что ли, пролили? Нога поскользнулась, подвернулась, так и поехала…
— Растереть тебе ножку, Пелагеюшка?
— Ангельская твоя душенька! — шепотком умилилась карлица. — Пройдет, светик, всё пройдет. Ну, а теперь говори, для чего меня вызвала?
Спала Пелагейка в царицыных сенях, вместе с девками, не ровен час — проснется государыня Наталья Кирилловна раным-ранехонько, призовет постельниц, а тут и надобно с ними вместе проскочить, словцо шустренькое вставить, чтобы весело царица день-то начала. Потому и не уходила Пелагейка в подклет, жалась на коротенькой лавочке.
— Ох, Пелагеюшка…
Стыдно сделалось Аленке за свой умысел.
— Говори скорее, светик. Я как выбиралась, девка сенная проснулась, Анютка. Я ей — по нужде, мол, кваску испила, а с него меня и разобрало. Так я долго не могу, поторопись, свет.
— Пелагеюшка… Помнишь, сильным словам обещала выучить?
— Сильным словам? Много их, сильных слов-то! На что тебе?
Кабы не мрак — кинулась бы Аленка прочь, такой жар в щеках вспыхнул. Но удержалась.
— На отсушку… — еле слышно прошептала.
— На отсушку? Да неужто зазноба завелась?.. Ох, девка, а кто же, кто?
— Ох, Пелагеюшка! Ты научи — потом скажу, кто…
— Стыдишься? Это, свет, хорошо, — вдруг одобрила карлица. — Одна ты такая тут чистая душенька… Кабы другой девке — ни в жизнь бы не сказала, а тебе слова скажу. Охота мне на твоей свадьбе поплясать. Ты не гляди, что ножки коротеньки, я ведь так спляшу, что иная долговязая за мной не угонится! Государыня сколько раз за пляски то деньгами, то полотном, то пирогом жаловала! Позовешь на свадьбу-то?