— Уважаемая хозяйка, так и будете в темноте нас держать? Словно мыши по углам да чердакам мыкаемся, — отложив в сторону ножик вместе с очищенной картофелиной, подал голос Сакуров, подкинул пару поленьев в печку под плитой с закипающей кастрюлей и потянулся к занавеси, наглухо закрывавшей высокое окно.
— Не следует ничего тревожить, Артур Аркадьевич, — решительно остерегла его Гертруда Карловна Филькештейн, оторвавшись от разделочного стола. — Вы же сами взялись подменить Веронику, пока она наверху с Евгенией Глебу Романовичу повязки меняет. Наберитесь терпения, мой друг.
— А там, у нас на чердаке? Вы нас будто прячете от кого-то.
— Ох! Ох! Ох! Несколько дней назад вас это не беспокоило! И к кому?.. Ко мне же претензии! Что изменилось? Помню, когда заявились в ту ночь в кровище и в грязи, по-другому верещали. Если бы не Евгения Глебовна и её сынишка, узнавшие вас, ворота бы не открыла. — Гертруда Карловна сердитым взглядом впилась в Сакурова, упёрла руки в широкие бёдра и укоризненно покачала головой. — А мне какая благодарность с того? Ни слова не соизволили, чтобы объясниться. Как же прикажете с вами? В подвале своего же товарища заперли. Там вовсе никакого света, сыро, холодрыга. Концы не отдаст? Уже не беснуется, затих что-то, но вам хоть бы хны.
— Я его навещаю регулярно.
— Ваш враг? За что такая немилость?
— Узнаете в своё время.
— Так что ж ко мне с претензиями, любезный Артур Аркадьевич. Одела, обула, кормлю.
— Вам всё компенсируют.
— Кто? Сомневаюсь. С кого прикажете спрашивать? Я в гэпэу обращаться не решаюсь. Не трогают, и на том спасибо.
— И правильно. Меня Глеб Романович, когда в сознании был, заверил в вашей порядочности. Сюда и рекомендовал. Далеко, долго пришлось добираться, но вы нас спасли. Низкий вам поклон.
— Позвольте узнать от кого? И можно ли вам верить? В прошлый раз с Глебом Романовичем Лев Соломонович Верховцев был. Не скажете, что с ним?
— Не знаю.
— Так от кого же поклон?
— Пока вам знать необязательно. Скажем так, низкий вам поклон за приют прежде всего от нас с Глебом Романовичем.
— Услышу ли, когда он заговорит? Что же вы сами не посетите гэпэу? Там быстрее на ноги поставят.
— А мы желаем собственными ножками.
— Так в чём же незадача? Что ж у меня мыкаетесь?
— В некоторой степени вы ж в этом и виноваты, Гертруда Карловна.
— Я?!
— Вы сожгли одежду, в которой мы с Глебом Романовичем были, а в ней документы. В гэпэу без них, слышали, наверное, как без рук.
— Да, худо. Но поймите и меня, я береглась от заразы. У нас здесь холера свирепствовала страшным образом. И вы явились грязными, кровавыми, насквозь промокшими чудовищами. Благо керосин в доме держу. Без него не сгорело б ваше барахло. Но гарью ужасной тогда воняло за версту и без моего керосина. От пожара спасались? Замученные до смерти от усталости и ран, все трое вы уснули, лишь переступить порог успели.
— Я приношу извинения, Гертруда Карловна, за всё, чем корил.
— Да хватит уж вам, — отмахнулась она. — Не пойму, где всерьёз вы, где шутите, а где в игры заманиваете.
— Пока Глеб Романович на ноги не встанет, нам отсюда трогаться нельзя. Вы умная женщина и сразу догадались, что тот в подвале — наш пропуск в гэпэу, пока мы без документов. Так что бояться нас не стоит.
— Ну-ну, — буркнула Гертруда Карловна, — огонь в печи не прозевайте. Мокрые, с берега дрова, не разжечь потом.
— Артур Аркадьевич! — сбежала, спустившись вниз по лестнице, прихрамывающая прислужка. — Вас Евгения Глебовна зовёт. Батюшка её желает с вами побеседовать.
— Принимай вахту, Верочка, — поднялся Сакуров. — Договорим ещё, Гертруда Карловна, — махнул он ладошкой и хозяйке, отправляясь на чердак.
Корновский, исхудавший, с головой, сплошь обмотанной бинтами, без единой кровинки на землистом лице, ждал его на меховой лежанке, устроенной прямо на полу, не сводя тоскливого взгляда с оконца, в которое каким-то чудом заскочил и распрыгался, верно, последний тёплый осенний лучик.
— Загрустили, Глеб Романович? — подсел к нему Сакуров, заглянул в отливающие голубизной глаза.
— Давно мы здесь застряли?
— А с дочкой не объяснялись?
— Ей наши приключения лучше не знать. Она у меня впечатлительная. Вся в покойницу, в мать.
— Любите вы её.
— Внучка, Алексашку, прошу ко мне поднять. Она не позволяет. Боится, что напугаю своим видом. Видел-то всего один раз.
— Это когда дружок вас сюда устраивал на ночлег?