Подозрительной оценивалась и роль Свердлова, решительно взявшего на себя главного в роковом деле, отстранившего от следствия профессиональных следователей и чекистов. Допросив близорукую, психически больную фанатичку, случайно пойманную в совершенно другом от убийства месте, но не скрывавшую ненависти к большевикам, он самонадеянно скомандовал тут же её расстрелять без свидетелей во дворе Кремля и сжечь тело, уничтожив тем самым возможность добыть объективные доказательства. Проверить достоверность истеричного заявления психопатки, вознамерившейся хоть как-то прославиться, он не пожелал. Фактически лишил следователей обязанности установить истину, а ведь оснований для иной версии было предостаточно: сразу после ранения Ленин твердил, что стрелял в него мужчина, а в больнице не раз спрашивал, задержали ли того человека. Однако подозреваемый был уже застрелен при задержании в тот же день.
Таким образом, сознательно и злонамеренно общественности кем-то навязывался однозначный вывод, что Дзержинский и Свердлов повязаны единым умыслом — в случае смерти вождя, раненного отравленными пулями и тяжко страдавшего, завладеть властью. Неслучайно один в первый же день после трагедии решительно сел в кресло кабинета председателя Совнаркома и откровенно дал всем понять, что не собирается его покидать до выздоровления больного, а второй, командующий крепкой и зубастой армией верных бойцов, стал его надёжной охраной.
Желающих противопоставить себя этим двум великим или хотя бы возразить, не находилось.
Дзержинский пропадал в Кремле, его чаще видели выходящим из кабинета Свердлова и реже — входящим к Сталину. В "конторе" он появлялся к ночи, грознее тучи, с маской покойника на почерневшем лице.
Ягода, наслышавшийся всего этого и принимавший участие в Питерской кровавой бойне впервые, тяжело воспринял происходящее. Поразмыслив, он поспешил податься из чекистов снова к Подвойскому в инспектора. Разгорающаяся в республике после объявления красного террора война, конечно, не была ему "мать родна", но Военная инспекция занималась вопросами наведения порядка в регулярных военных формированиях, а не злодейскими казнями гражданских, да и участвовать в разборках великих ему не хотелось. У него не было уверенности, кто победит.
Ну а что ж Буланов?..
Плюгавенький, словно ещё при родах уроненный бабкой-повитухой, подчинённый Генриха уступал ему во всём, как будто следовал известной заповеди чиновника ниже рангом. С вечно слезящимися белёсыми глазками в круглых невзрачных очёчках, сползавших с длинноватого носа, с кривоватыми тонкими ножками в сапогах до колен и носками внутрь убогий этот человечек невесть каким сумасшедшим ветром был занесён в грозную "контору". Если б не кожаные штаны, куртка и фуражка, которые он не снимал, казалось, и отходя ко сну, — вылитый лакей дешёвого кабака.
Всё так.
Однако будь кто повнимательней, уловил бы мелькавший порой пронзительный настороженный взгляд существа, наученного в жизни многому, взгляд хищного зверька, вечно опасавшегося внезапного укуса или удара сзади и готового достойно огрызнуться.
На первых порах присматриваясь к странному сотруднику, Ягода с неприязнью и брезгливостью отметил его холуйскую угодливость сутулиться при входе в кабинет, прижимая обеими руками к животу пачку бумаг как великую драгоценность. Однажды, не видя нужды в их большом количестве, когда достаточно было лишь одной папки с докладом, Ягода не сдержался с замечанием и невольно опешил — у новичка вдруг прорезался голос! Тот вежливо, но достаточно внятно намекнул, что некоторые из начальства иногда испытывают потребность глянуть фактический материал, подтверждающий выводы по тому или иному тезису или разделу доклада, сверить аналитику со статистикой, поэтому чтобы не бегать взад-вперёд… Тонким был брошенный укол, но уж откровенно наглым. Почти незримая ядовитая усмешка при этом скривила его губы, и лишь Ягода вскинул глаза, исчезла, но Генрих её не прозевал. Азарт ткнуть носом зарвавшегося невежду взыграл над рассудком. Щепетильный в подобных ситуациях, сам большой дока в бумаготворчестве, обученный крючкотворству ещё в Военной инспекции Подвойского, он проникся неистребимым желанием поставить выскочку на место и всерьёз, как никогда, углубился изучать поданный документ. Однако, постепенно остывая, убедился в недюжинном мастерстве бумажного червя. Доклад был выполнен солидно, логичной цепочкой следовали вывод за выводом, нужные политические заключения базировались на умело заложенном фундаменте бесспорных фактов. Всё, что требовалось, выпирало наружу, будто само собой. Одним словом, состряпано отменно.