"Умён, сукин сын, — жевал губы Ягода, — не зря отец-лесник деньги на твоё обучение потратил, но, видно, чтобы авторитет среди сверстников завоевать из-за физической тщедушности, чрезмерно занимался ты и самообразованием. Чем ещё достигнуть превосходства? Тщеславие и высокомерие так и прут из тебя, пытаешься, а скрыть не в силах". Заметив, как Буланов ёрзал на стуле, вытягивая шею, когда, не спеша водя карандашом по строчкам, одолевал он текст доклада, как заливалось пунцовой краской его лицо, лишь останавливалась рука, Генрих, не справляясь с чувствами, вдруг принялся перечёркивать абзац за абзацем, а то и целые страницы, пока не очнулся и сообразил, что текст-то как раз стоит того, чтоб над ним не издевались.
То был проект секретного доклада, готовящийся к февральскому Президиуму ВЧК об антиправительственной деятельности партии левых эсеров, прежде чем их судить.
Если раньше он без особого внимания пролистал личное дело Буланова, прибывшего в аппарат из Пензенской ЧК, то затребовав его заново, Генрих засел над ним основательно, специально выкроив свободный вечерок. Недоумение овладело им с первых же страниц. Хмурясь и негодуя, досадовал над обескураживающими куцыми записями: "В Первую мировую служил в запасном полку (Саратов)…", "в Гражданской войне не участвовал…", "по профессии землемер, работал в уездном продовольственном комитете делопроизводителем (1917–1918), заведующим продовольственным управлением (1918), заведующим рабочим снабжением…" и вдруг — "ответственный секретарь Инсарского уездного комитета РКП(б) Пензенской губернии", откуда прямиком в губернскую ЧК?..
"Вот тебе и пензенская землеройка! — вскочив на ноги и забегав по кабинету с запалённой папироской, схватился за голову Ягода. — Глубоко этот червь врос-вкопался! Из складских закромов, где в войну, в голодомор отсиживался, прополз на брюхе аж до партийной головки, оттуда в чека втёрся и к нам на самый верх сумел забраться!" Искреннему его изумлению не было предела. Эмоции выплёскивались через край вместе с отборным матом. Что в том было больше: яростного негодования, гневного возмущения или совсем неуместного невольного восхищения "подвигами" изощрённого авантюриста — надо ли разбираться? Буланов не походил на тривиального пройдоху и плута — к однозначному выводу твёрдо пришёл Ягода.
Копаясь далее в бумагах, он ткнулся в написанную грамотно и красивым почерком автобиографию, в которой автор, скромно сэкономив на себе, пространно расписывал географию и историю родных мест, упоминал, что мордовский его городок получил название от реки Инсар, иначе "осоковое болото", что свободолюбивые его предки, одни, присоединившиеся к разинцам, брали штурмом Пензу, а другие спустя двести лет били французов в ополченских отрядах. "А это зачем влепил сюда, хитрец? — зачесал затылок Ягода. — От чрезмерного ума? О себе-то полслова. Накатал бы с кем харчами делился? Ну погоди, болотный упырь, об этом я тебя попытаю…"
В самом конце личного дела из прилепленного намертво к корке картонного кармашка ему с трудом удалось вытянуть сложенную вдвое пачку зажелтевших листов дурно пахнувших, исписанных очень мелким, но знакомым уже почерком. "Краткий отчёт о работе Пензенской ЧК" — значилось в заголовке. Куда, кому? — адресат отсутствовал. Не было ни даты, ни подписи на последней странице. Подобных "отчётов", мельком проглядывая, насчитал он с десяток, все как близнецы по 2–3 листа, за разные периоды времени и изрядно перепутанные. Видно, читавший складывал их когда-то, не особо заботясь о порядке страниц, либо перемешал случайно, что-то поубирав. "Если это действительно официальная информация, готовившаяся ещё в ту пору, когда в губернских чрезвычайках не существовало требований по форме и содержанию, то почему вся информация обезличена? — ломал голову Ягода. — Допустим, существовали отдельные письма, сопровождавшие каждый из этих "отчётов", но всё же где подпись исполнителя? И где те письма? Хранить отдельно одно без другого?.. В чём нужда?"
Нелепости или небрежности в своей конторе и в её губернских подразделениях в таких вопросах даже в первые дни образования он не допускал.
Погрузившись в раздумье и закурив, Ягода направился к давно потемневшему окну. Потянул одну штору, принялся за другую, всё время заедавшую наверху, поднял глаза, выискивая неполадку и, чуть не ткнувшись лицом в стекло, остолбенел, встретившись с вылупившимися на него глазами Буланова! В чёрной тьме без лица и очков они откровенно смеялись над ним с иезуитской издёвкой.
— Чёрт! — выругался, отшатнувшись, Ягода; наваждение исчезло, а он рванулся к столу и, схватив злосчастные листы, принялся вчитываться в первый из попавшихся.