— Любезная Гертруда Карловна, голубушка, я не нахожу слов, — закашлялся Лазарь. — Вы-то как? Я не ослышался? Добрая душа, вы снова протягиваете мне руку…
— Лазарь Наумович, дорогой, куда же я без вас.
Он целовал ей руки и плакал…
Этой умилительной сценой именно так и закончилось их первое свидание и первый разговор. Всё именно так и закончилось, так всё теперь вспоминалось Верховцеву.
Хоронясь за раскидистым деревом на берегу, он то и дело вскидывал глаза на особняк, однако занавесь на правом крайнем окне второго этажа не двигалась с места.
"Вдовушка, конечно, дома, но не одна, — досадовал он. — Роман её с воякой явно затянулся. Надо что-то предпринимать и поумерить её страсть. А жаль, любой разрыв в их отношениях — ущерб делу. Как-никак, а информацию от любовника Гертруда черпает с завидной регулярностью. Балбес, подвыпив, ничего не подозревая, выдаёт такие секреты, что в Царицыне не нарадуются на незаменимого источника, и в Саратове довольны. Что ж, придётся пока мириться с её вспыхнувшими сердечными чувствами. — Он чертыхнулся, щелчком забросил окурок в воду. — Уж не ревную ли я?"
С тех пор как брак Гертруды Карловны с Филькенштейном был оформлен соответствующим образом и она возглавила небольшой медперсонал организованного в особняке своеобразного госпиталя, условия существования их обоих заметно улучшились, и здоровье больного пошло на поправку, будто в его гаснущем организме зажглась искра, вселяющая надежду на оптимистическое будущее. Ранней весной, чуть потеплело, Лазаря Наумовича, несмотря на обманчивую погоду, поутру даже начали вывозить в коляске на берег Кутума подышать свежим воздухом. Поручено это было молоденькой бестолковой девчушке, следившей по дому и за другими делами. Раззява не доглядела, и старика продуло изрядно, из-за чего он на глазах спёкся и умер за две недели. С тех пор Лев Соломонович, однажды задержавшись допоздна, заночевал в особняке — в городе после захода солнца и с наганом за пазухой ходить было небезопасно. Ночёвки те затянулись, само собой, вспомнилось былое, недолюбившееся. Лев Соломонович, как всегда, очухался от вспыхнувшего дурмана первым, — конспиративная явка была нужнее. Не сразу разобралась в причине редких его посещений Гертруда, но Верховцев помог, объяснился, напомнив об их общих обязанностях, однако, когда он на время подселил в особняк сбежавшего из Саратова Платона Сивко, здорового видного мужика, то ли с дуру, то ли в отместку, она затащила на себя квартиранта после шапочного знакомства. Платон, блюдя субординацию и зная, что от Льва Соломоновича всё равно ничего не утаить, на следующий же день во всём признался Верховцеву и скоро был переселён в общежитие к несемейным чекистам. Гертруда, мудрая женщина, помалкивала, вида не подавала, догадывалась, чем вызвана такая немилость. Лев Соломонович, если и наведывался теперь, то лишь по делам, не задерживаясь и ни о чём не намекая. А вскоре от него начали поступать ей конкретные задания: с кем встретиться, кого приютить на время, что попытаться узнать… Ради этого она была устроена на службу в исполком после того, как госпиталь прекратил существование и особняку был возвращён прежний статус жилого частного владения. От Лазаря Наумовича ей остались новая фамилия — Филькенштейн да приблудная его губительница — девка Верка Сидорова, припадавшая на одну ногу с рождения, но по-прежнему следившая за порядком в доме и угождавшая жильцам, на два-три дня присылаемым Верховцевым.
Вот на неё и надеялся Лев Соломонович, стоя под деревом, нервничая и поглядывая на часы. Записку для Гертруды о возможном прибытии на ночлег особого гостя он давно уже написал, оставалось лишь передать её девке. Та, хоть и изображала дурочку, а догадывалась, кто главный, и побаивалась Льва Соломоновича пуще своей строптивой хозяйки. А вот Гертруда Карловна, подмечал Верховцев, закусила удила, преобразилась, заведя шашни с тем самым чиновником из военного комиссариата, вот поэтому занавеска на окошке второго этажа и повисла, словно парус на яхте при полном штиле. Значило это одно — входить в дом опасно, внутри чужак.
Подобное уже случалось. Ошарашенный тайным предупреждением впервые, Верховцев не отказал себе в удовольствии отследить чужака и взъерепенился, узнав вояку из комиссариата, но его утихомирили сверху, — сведения, вытягиваемые Гертрудой у пьяного забулдыги в постели, были ценнее его необузданных чувств. Гертруда ждала его реакции, а потом догадалась, что выиграла затеянную игру. Для тех, кому они подчинялись оба, она перестала быть пешкой, и теперь уже сама могла диктовать свою волю Верховцеву, хотя чуяла — долго это не протянется, Лев не тот, кто так просто сдаёт позиции.