— Хорошо, — перебил его Генрих. — Хватит пока ваших исповеданий. — Он закурил, походил по кабинету взад-вперёд, но, так и не погасив возмущения, остановился напротив подскочившего со стула подчинённого. — Выводов я пока не делаю, но раз уж у нас завязался такой откровенный разговор, выслушайте и вы меня, да зарубите себе на носу!
Буланов не смел моргнуть.
— Я не держу в этом кабинете загадок и тайн, когда нет врагов. Нет у меня секретов и от преданных товарищей даже рангом ниже. Этого я требую и от них. Сава, конечно, поймёт и не обидится. Но впредь в его присутствии, чтоб подобного я не слышал. Есть необходимость — выбирайте ситуацию и другую обстановку, чтоб делиться тайнами.
Буланов шмыгнул носом, как нашкодивший мальчишка.
— И, кроме того, что это вас так прорвало, любезный Павел Петрович? Ради бога, не гневите меня. Самодеятельности я не потерплю! Выжигать буду калёным железом.
Буланов прочувствовал ужас наступившей тишины нутром, спина захолодела.
— И ещё, пока мы одни. Зачем демонстрировать свою осведомлённость в личной жизни доверенного мне товарища? Да, он не Сава, а Иван по паспорту, но, кстати, это тоже не его родное имя, у него есть и своё, финское, однако я…
Вошедший с чашками курьер прервал его, и, лишь они вновь остались одни, Буланов с пылающим лицом повалился на колени.
— Это что за фокусы?! — отшатнулся Ягода.
— Я хочу выразить вам свою признательность и благодарность! — взвизгнул Буланов истерично. — Я мучился и переживал там, видя, чувствуя, как вы, спасая меня, моё достоинство, благородно поступили, не дав изгаляться надо мной тому напыщенному уроду! Я понял, вы поступали так, чтобы он, видя ваше участие в моих бедах, видя ваше пусть наигранное уважение, а я не смею рассчитывать на иное. — Буланов смолк, словно захлебнувшись на минуту, но проглотив слюни, продолжал, вылупив глаза. — Видя ваше желание не дать меня в обиду, не смел обольщаться, что я раздавлен, не расписывал бы в приукрашенном виде ситуацию своему начальству! Вы пощадили меня и защитили мою честь! Вы!..
Он снова задохнулся от переполнявших его эмоций, готовый расплакаться.
"Если это и был спектакль, то сымпровизировал он актёрски", — скривился Ягода, как был, с чашкой в руке, он наклонился над Булановым, потрепал его по плечу.
— К чему эта бабья истерика? Успокойтесь. — Постучал ногтем по краю чашки. — Вот уж не думал. С нервишками у вас давно подобное? — голос его был холоден и сух. — Я тронут, но, простите, не заслуживаю этих панегириков по свою душу. Я поступил, как и должен был поступить сильный, защищая слабого, угодившего в западню. Подымитесь и приведите себя в порядок. Теперь, после всего здесь вами высказанного, можно надеяться, — после вашего раскаяния, я прошу ещё раз запомнить. Это яма, в которую угодили, для нас обоих, любезный Павел Петрович.
— Я столько причинил вам неприятностей…
— Гадостей, — поправил его Ягода, хмыкнув.
— Я осознал, как многому вам обязан…
— Всё главное впереди.
Казалось, они разговаривают на разных языках и не слышат друг друга.
— Только теперь…
— Всё впереди. Надо дождаться, что они ещё преподнесут нам. Многое в руках Паукера, многое от него зависит. Информация прежде всего поступит к нему. Этот человек новый, подступы к нему пока только намечаются.
— И вот эта гадкая, подлая ловушка, в которую я по собственной глупости угодил! — поднялся наконец, пошатываясь, Буланов.
— Теперь поздно, надо думать о другом.
— Но поверьте, это случилось невольно! Ненамеренно!
— Что за бред! Я не сомневаюсь.
— Мы с Рудольфом Ивановичем пережили столько!.. Наверное, поэтому я утратил бдительность.
— Прониклись, значит. Крепкий чертяка этот ваш Аустрин. До сих пор не зашёл душевно объясниться. Тоже гадает, не поздно ли отступиться?
— Что вы! Нас обоих измучила затянувшаяся ваша неопределённость. Рудольф Иванович уже стал сомневаться, что вы убедились в нашей преданности. Мы не ваши соперники и уж тем более не ваши враги!
— Ну-ну, любезный, позвольте. О каких врагах речь? В нашей конторе врагов нет и не было. Существует, я бы сказал, некоторое недопонимание среди молодых. Особенно проявляется на первых порах их деятельности. Приходят с периферии, не успевают оглядеться, тычутся, словно слепые щенята, не зная, чью сиську сосать. А остепеняться, всё встаёт на своё место. Вот и у вас с Аустриным затянулся процесс. Но теперь, надеюсь, вы с ним определились. Ваша искренность меня почти убеждает.