Ни Коба, ни Клим не знали военного дела и в армии никогда не служили, но царским военспецам и генералам не доверяли. Обвиняя Снесарева во всех грехах и малейших поражениях, они немедленно сообщали Ленину, требуя особых полномочий, уверяя, что рука не дрогнет, если ситуация потребует прибегнуть к расстрелам трусов и изменников. Вмешался Троцкий, ибо Снесарев жаловался, что отменявшие его распоряжения и тот, и другой, действуют непрофессионально, во вред красным войскам, вносят сумятицу. Коба внушениями Троцкого пренебрёг, затеял безалаберные неоправданные и необеспеченные имеющимися силами наступления, которые привели к разгромным поражениям красных войск. В результате Царицын был окружён белыми со всех сторон и штаб мог поддерживать связь с центром лишь по Волге через Астрахань.
Наколобродил бы Коба немало, вусмерть поцапавшись с Троцким, защищавшим военспецов, в конце концов рассердил вождя и был отозван с Южного фронта. Климу досталось больше, он был не только отстранён с поста и понижен в должности, но и заслан командовать милицией на Украину.
Однако разъярённый вероломством обоих "стратегов" и зарвавшихся интриганов вождь на этом не успокоился. Когда в марте восемнадцатого года на VIII съезде партии Ворошилов попытался оправдываться, представляя их преступные проделки с Кобой ценнейшим опытом, Ленин жестоко раскритиковал выступавшего, а Кобу осудил за расстрелы в Царицыне и за военные просчёты.
Тогда, в зале, Коба ещё держался молодцом, лишь хмурился и всем своим видом давал понять, что виновным себя за расстрелы врагов революции и трусов не считает, а остались вечером вдвоём с Ворошиловым и выпили крепко, распсиховался, на грузинском языке, себя не помня, ругаться стал, его и прострелило. Словно огненной стрелой пронзило сердце, не знавшее позора и унижения. Схватился тогда за наган, но Клим выбить успел.
Всё закипает внутри снова, когда настигают те пережитые обиды. Вот и теперь, скрипнув зубами и постанывая, Коба подёргал усы, покачал головой в тяжёлом раздумье: "Да, Ильич, поучил ты меня всякому, потыкал носом в дерьмо, не задумываясь, что с грузином так поступать нельзя. Полоскал, не щадя, на публике, на потеху толпе. Не извинялся никогда, твердил, что для пользы дела. Заверял, не чужим тебе был и нашему делу, но в советчики никогда не звал, учеником у тебя оставался посредственным, на вторых ролях держал всегда, исполнителем, с которого строго спрашивал… Думал, наверное, что вечно так и будет, но отстучали часы твоё время. Переметнулась судьба, и старуха с косой за спиной твоей замаячила. Учуял ты её и не таким уж бесстрашным оказался… Мучений не выдержал, боли испугался… Быстрой и лёгкой смерти пожелал… А вместо исповеди заметался в поисках преемника. И на Троцкого глаз клал, и с Бухарчиком шуры-муры разводил, не считал лишь меня достойным. А ведь так и получится, вопреки тебе! Головастей всех я оказался, потому что враги революции о собственном величии мечтают, а я не мечтатель-идеалист. Я — исполнитель, страж наших революционных идей. Таким и останусь в памяти народной…"
Молитву ли творил Коба в состоянии умственной прострации, клятву ли давал, преодолевая боль, только бился головой о стол и мычал, будто зверь, пока совсем не смолк, забывшись тяжким сном.
Очнулся он ближе к полудню среди газет, разбросанных на столе и по полу. Никто входить не посмел, осмотревшись, понял он. Никто не пытался и подумать о какой-либо уборке. Тревожить без вызова боялись даже в будни, не то чтобы когда он оставался в кабинете на ночь. Звонить могли, но до звонков ли ему было, когда провалилось сознание в бездну тяжких воспоминаний и успокоилось лишь спасительным, внезапно обрушившимся забытьём вместо здорового сна, отчего голову прямо-таки раскалывало в висках и теперь.
Плеснул в лицо воды из графина, жадно сделал несколько глотков.
"Расшатались совсем нервишки!.. Ни к чертям! Давно подобного не случалось. Нога тоже… Так и покликаешь костоправа, а то и в психушку побежишь…" — Мрачная гримаса исказила его физиономию, ругаясь, собрался раскурить трубку, но глянул на пол, скользнул взглядом по столу, почесал затылок и принялся собирать газеты в ящик.
В голове постукивало, словно дятел долбил клювом, мешал сосредоточиться. Он привык к этому назойливому неведомому вторжению в свой здоровый когда-то организм, неприятные ощущения допекали по утрам и дома, но Надежда протягивала таблетку и стакан воды, торопясь по своим делам, напоминала уже у дверей про доктора, и всё этим кончалось.